Метроном

Там, воротясь со службы, имярек

конверт разрежет и увидит снег,

сирень в цвету и дуло пистолета,

нащупавшее ямку у виска,

поскольку не Марина, а тоска

стоит в снегу и пишет это лето.

И будет адресат ревнив и жёлт

лицом, но, вероятно, не нажмёт

он на собачку – станет жать на жалость,

чтоб у Марины челюсти разжались,

и лёд январский превратился в мёд.

Тогда-то на сетчатке двойника

и заискрится женщина-Ока.

И полдень, заполняющий каюту,

уйдёт на дно, в последнюю минуту

метнув окурок в красный бок буйка.

«Я в мальчике провижу старика…»

Я в мальчике провижу старика.

Внутри него зелёная река,

чьи водоросли, склизки и мохнаты,

похожи на пытливые канаты,

обвившие купальщикам бока.

Сквозь бреши в небе прибывает мрак.

Не бойся, мальчик, я тебе не враг,

но и не друг – давай за это выпьем.

(Грифон грифону третий глаз не выклюй

в чужих полузатопленных мирах.)

Распад и Лету, берег, ставший дном —

я вижу это не в тебе одном,

как будто устье сходится с истоком

и волны разворачивают дом

то к западу фасадом, то к востоку.

«– Не хотел появляться на свет, так…»

– Не хотел появляться на свет, так

и не спрашивал вроде никто.

Но запомнил кленовую ветку,

майский вечер и вопли котов.

Как несли на руках в коммуналку,

а позднее вели в первый класс.

Собирали с товарищем марки,

он калекой вернулся как раз

из Афгана, но это спустя лет

десять что ли (точней не могу).

Дальше тянется то, что не тянет

вспоминать. Понимаешь?

– Угу.

Понимаю.

– Женитьба и служба.

Недомолвки. Скандалы. Развод…

Сам не знаю, кому это нужно.

– Никому, – говорит и берёт

сигарету.

– А кто говорит-то?

– Человек без особых примет.

Сядет рядом и тут же сгорит он

или, может быть, скажет:

– Привет!

Ты бы это… Начнём всё сначала, —

усмехнётся, поправит парик…

И увижу: за чашкою чая

сам с собою толкует старик.

Привалился спиной к батарее,

дочку с зятем имея в виду;

привели его в дом престарелых,

а сказали, что в школу ведут.