Канатоходец, или После постмодерна

Или первый ? иною явью

и началом иного сна ?

буква нового алфавита,

что не мной произнесена.

Мой враг

Я не прошусь из грязи и в князья:

судьба моя мне, в общем, дорога,

и мне даны хорошие друзья,

но я хочу хорошего врага.

Я знаю, жизнь опасна, как дебил,

который, хмурясь, точит свой кинжал.

А я хочу врага, чтоб не убил,

но непрерывно в тонусе держал.

Хочу, чтоб расслабляться не давал,

тревожил наяву и в страшном сне,

чтоб с ним себя я часто рифмовал

и знал, что он нуждается во мне.

И если друг обманет ? не беда:

с моим врагом мы не разлей вода!

Правила поведения на воде

Мы не тонем и не оседаем на дне,

как чаинки, устав от слепого кружения.

Мы повисли с тобой на пологой волне

под влияньем поверхностного натяжения.

О безумных страстях, что кипят в глубине,

и снастях, что натянуты всюду для верности,

ты не знаешь, и ведать бессмысленно мне

до тех пор, пока плёнка крепка на поверхности.

Тут важнее всего не сорваться в пике,

лишней воли не дать ни ноге, ни руке,

не жалеть, что стреручен судьбой и стреножен,

быть поверхностным и не глядеть в глубину,

не барахтаться с криком «Спасите, тону!», ?

может, так на волне удержаться и сможем!

Молекулы

Мы летим, в нарушенье приказа,

по прямой, где на схеме подкова, ?

невидимки, молекулы газа –

не имеет значенья, какого.

Мы летим, удаляясь беспечно

друг от друга, надеясь, что как-то

наши чувства сумеем сберечь, но

это трудно с потерей контакта.

Оставаясь собой, отставая

от себя, находя и теряя,

мы летим в пустоте, остывая,

брызги молекулярного рая.

И себя сберегая от сглаза,

не узнаем друг друга при встрече,

невидимки, молекулы газа,

части так и не сказанной речи.

Малые голландцы

Эти малые голландцы

были парни хоть куда!

Покупали иностранцы

их картинки иногда.

Впрочем, главный покупатель,

деньги прятавший в кисет,

был голландский обыватель

и художника сосед.

Натюрморты и пейзажи,

и быка пресветлый лик

создавались для продажи,

но доход был невелик.

И художник захудалый

пропивал деньжищи те.

Даже Рембрандт, хоть не малый,

тоже умер в нищете.

Нарушитель норм и правил

аскетических времён,

только Рубенс, Питер Пауль,

был при жизни оценён.