Канатоходец, или После постмодерна

А в подлой подлинности, той, где я стократно

на воду дул, свести пытался дебет-кредит,

коль повезёт, меня прочтут, поняв превратно,

ну а всего скорее, просто не заметят.

Я всем советую: смотрите, некий стоик

себя расплёскивать не стал, пронёс сурово, ?

вот идеал; с меня же брать пример не стоит

и верить в каждое – включая это – слово.

Как бочка

А мне она напоминает бочку,

наполненную пивом под завязку, ?

солидную, надёжную, большую,

скреплённую стальными обручами,

с заклёпками, с дубовою затычкой

и крышкой, несменяемой вовек.

Ну да, она прочна и герметична,

поскольку доски гнули и морили,

потом выстраивали по ранжиру,

сколачивали вместе молотками

и, обручами укрепив снаружи,

чтоб не рассохлась, пиво лили внутрь.

Но обручи снимать с неё не пробуй:

она тотчас развалится; свобода

ей противопоказана, поскольку

нет скреп иных у бочки, ? и не смей

вытаскивать дубовую затычку,

чтоб пиво, не дай бог, не разлилось.

Время сурка

Срываю с райской ветки ананас ?

сок по усам течёт, минуя рот.

Но есть ли дело Господу до нас?

Надеемся! А вдруг наоборот?

А вдруг ни Бога нет, ни дела нет

до наших виршей в мире никому?

Нас знает лишь безликий интернет,

хотя мы безразличны и ему.

Стих не прочитан, шутка не смешна,

ирония обидна, а минор

вгоняет всех в депрессию, она

суркам мешает вылезать из нор.

Вороне послан плавленый сырок,

лисице ж не досталось ни куска.

Который день сидит в норе сурок ?

всё тот же день – ужасная тоска.

Зверёк сей ? предсказатель-ветеран, ?

но в День сурка не хочет нам помочь.

Эй, вы, миноритории всех стран,

порадуйтесь хотя бы, что не в ночь!

Мне надоела эта дребедень,

но всё же палец уберу с курка:

ну да, тоска, сплошной Сурковый день, ?

но в тыщу раз тоскливей Ночь сурка!

«Стихи и астрономия –…»

Стихи и астрономия –

две бездны и одна,

по Канту, антиномия

или провал без дна.

Ныряю в эти хляби я

с горючим на нуле.

Секстант и астролябия

остались на Земле.

Но обогнув препятствия,

как Чёрную дыру,

играю, тунеядствуя,

я в бродскую игру.

Бренча заветной лирою,

настроив два стекла,

я бездны нивелирую,

сшиваю, как игла.

Осмеяну, освистану,

в ушибах от синкоп,

разглядываю истину

сквозь телемикроскоп.