Спутник связи

Все они живут в обмане, абсолютно все; они мило, но в то же время скептически улыбаются, когда речь заходит о милосердии, детском добродушии, «настоящей» любви. Они не верят в это. Зачем? Ведь у них есть реальность, суровая, серая, жестокая, но зато всё-таки реальность. Абсурдно, но мало кто, кажется, в силах предположить, что, возможно, реальность сурова и жестока лишь от того, что именно мы смотрим на неё так… равно как и на всё остальное.

Глупостью называют веру в исцеляющую силу любви, а тех, кто в свои двадцать или двадцать пять лет не может уснуть ночами от того, что думает о любви, – называют наивными людьми, которые «просто не познали жизнь, не столкнулись лбом с реальностью» или «просто бегут от реальности, потому что не хотят принять её жестокость»… Вздор! Как вышло, что именно это – common sense? Тогда как, в сущности, всё не так.

Если посмотреть с другой стороны, то оказывается ведь, что именно «наивные» люди – сильнее. Можно ли объяснить это?

Каждый был ребёнком когда-то, и каждый верил в чудо.

Люди и не вспоминают, что в детстве всё казалось светлым и простым, что в душе их жила вера во всевозможность, в исполнение заветных желаний. Ведь каждый хотя бы раз засматривался на небо и думал «всё так прекрасно… и зачем столько зла от людей?.. я никогда не стану злым». Справедливо, что, вырастая, человек выбрасывает всё это под «тяжестью мира», «смиряется с действительностью».

Но это лишь жалкое оправдание! На деле он просто слаб, он прикрывается реальностью, потому что не в силах бороться за то, что считал священным; он оправдывает действительностью свою трусость (а что может быть сквернее трусости?), он глубоко, тяжело обманул себя и слился с течением, потому что так всего-навсего легче жить.

Именно такие мысли крутились в голове Игоря, когда он сидел с кружкой чая за столом и всматривался в пустоту. Наконец глаза его прояснились, и он с некоторым даже удивлением осмотрелся. Конечно же, чай уже остыл. Как и пицца.

– Вот чёрт… – вздохнул он и стал жевать остывший кусочек, тут же подумав, что хорошо было бы записать хотя бы часть мыслей, посетивших его только что.

Такие путешествия в собственном сознании были для него не редкостью. Часто бывало, что, даже выполняя какое-нибудь дело, он вдруг ловил анабиоз и застывал на месте, не в силах остановить поток мыслей, уносящих его очень далеко. Приходя в себя, он всякий раз укорял себя за то, что теряет время на мысли, от которых никакой пользы.