Жизнь и смерть христианина

– Поверьте, Николай, – сказала Линда перед тем, как лечь в больницу («тянуть» с этим уже никак нельзя было, как уверял её доктор – знаменитый на всю Москву кардиолог Васнецкий), – так даже будет лучше. Это то единственное, что осталось у меня от моего Володи, и что я хотела бы сохранить, но вряд ли подобное возможно в моей ситуации и…., прошу Вас, Николай Сергеевич, не перебивайте меня, я….я знаю, что говорю. На меня нет никакой надежды, не сегодня – завтра я…

– Не стоит говорить о смерти раньше времени, Линда; Вы ещё долго проживёте.

Она мягко улыбнулась и приложила палец к моим губам, чтобы заглушить возникшее в моей душе смятение. Линда редко хмурилась, почти никогда.

– Пусть он останется у тебя, так мне будет спокойнее, – произнесла Линда, – так лучше будет.

– Хорошо, я верну тебе этот дневник….дневник Володи, когда всё нормализуется, когда твой доктор вылечит тебя.

Слёзы блеснули в её глубоких, как два озера, глазах, она попыталась их смахнуть, скрыть от меня, но я успел заметить.

Володя любил эту женщину, мы оба её любили….

Она вздохнула, попыталась улыбнуться, но улыбка не получилась из-за грустного взгляда и какой-то необъяснимой усталости.

Так мне в руки попал этот дневник – тот дневник, который вёл когда-то Володя, мой друг и человек, оставшийся для меня загадкой.

– Ты выздоровеешь, – сказал я, однако многозначительный взгляд Линды говорил, что это не так; она ничего не сказала, просто не хотела меня расстраивать, и мы оба это поняли без лишних слов.

Линда была полу англичанкой, полурусской, потому что её дед, являвшийся лордом потомственным аристократом Великой Британии, преследуемый на своей родине за его слишком волюнтаристские взгляды, в самом начале 20-го века перебрался в Россию по приглашению императорской семьи, ибо кроме того, что он являлся потомственным лордом, он был ещё и отличным архитектором «новоявленным Растрелли», на взглядах и идеях которого зиждилось строительство нового дворцового комплекса.

Я был вхож в дом Линды и несколько раз видел «господина Джона», как его называли в узких кругах, а, вообще, традиционно к нему обращались, как к «Ивану Сергеевичу», и, если б не некоторое высокомерие в его взгляде и утончённость манер, никто бы не подумал, что перед ним потомственный английский лорд, причём, из уважаемого семейства, находившегося в опале, но из-за этого нашедшего «вторую родину».