И небеса однажды кончаются

Встречающих оказалось так много, что я вскоре совсем затерялась в этой многоликой толпе. И это неслучайно, потому что, во-первых, Сент Луис считался центрельным городом, во-вторых, после начала войны сотни потерявших основную часть имущества иностранцев спасались бегством из Европы. Одни из них навсегда уезжали к своим родственникам в США, другие, а это были чаще евреи и просто отчаявшиеся люди, покидали оккупированные фашистами территории Франции, Австрии, Германии, Венгрии, Чехии, чтобы обосноваться в свободной Америке и здесь попытать своё счастье, снова благодаря честному труду нажить себе приличное состояние, обеспечив таким образом своим семьям дальнейшее безбедное существование.

Я шла, оглядываясь вдоль по перрону, всматривалась в лица прохожих и не могла до сих пор поверить, что одним из них окажется Бертран. Тот самый Бертран, который писал романтические стихи, посвящённые моей сестре.

«Я никогда не найду Бертрана в этой многолюдной массе, – с ужасом подумала я и остановилась посреди привокзальной площади, отчаявшись окончательно, – Только что я скажу бабушке, если она увидит, что я возвращусь одна без него?»

– Лилиан! Стой! – кто-то коснулся моего плеча сзади так осторожно, что я едва почувствовала это прикосновение.

Я обернулась, передо мной стоял молодой человек лет двадцати в галифе болотного цвета, кожаной куртке и военной фуражке ВВС Франции. Он был строен, подтянут с улыбкой на свежем лице. В немного раскосых зелёных глазах притаился огонёк интереса к жизни, прямые русые волосы едва выставлялись из-под фуражки.

Я с трудом узнала в нём Бертрана.

– Боже мой, Бертран, ты ли это!

Он улыбнулся своей белозубой улыбкой на голливудский манер. Нет, это был совсем не тот Бертран, которого я знала. Тот Бертран являлся мягкой романтичной натурой стеснительной и слишком застенчивой, этот был совсем другим человеком – отчуждённым, несколько жёстким и таким, как все. Он очень долго всматривался в меня, и я смутилась от слишком пристального взгляда его зелёных глаз.

Затем поставил два чемодана на асфальт, протянул мне руки. Мы обнялись, но совсем не так, как обнимаются брат и сестра. Нет, я ощутила в этих объятьях нечто большее, и это ещё сильнее смутило меня. Между Бертраном и мной, какие бы мы не играли роли, стояла тень Сесилии. Должно быть, он понял моё смятение и отошёл, но продолжал всё так же улыбаться, как раньше.

– Ты сильно изменилась, Лили, – сказал он, – Ты стала совсем другой.