Тонкий холод. Книга баллад

Она стояла на углу и – пела,

и сколько рядом ни было людей:

застывших на трамвайной остановке,

сидящих праздно в уличном кафе,

снующих взад-вперед по перекресткам

иль высунувших голову в окне, —

а также с ними связанные вещи:

как небо, скажем, в легких облаках,

как в нем же ослепительное солнце,

и как под ним – в предвечной суете —

этот родной и надоевший город,

(ибо с природой он несовместим,

а человек желал бы быть с природой

в единстве полном, пусть лишь на словах), —

итак, в тот час как люди, так и вещи

не то что были заворожены

тем, как слепая женщина им пела

(как будто бы хотела и могла

она в своем сомнительном искусстве

Орфея подвиг дерзко повторить), —

но как бы все они вдруг приумолкли,

стараясь и не в силах осознать,

что значило – не столько даже пенье,

сколь непривычный облик весь ее:

этот правдивый, неизящный голос,

и грации неженской торжество,

достоинство в движеньях угловатых,

но главное – незрячие глаза:

они что-то такое излучали,

что трудно было выразить в словах, —

так, говорят, есть в сердце мирозданья —

оно иначе и не может быть,

если к ночному небу присмотреться

с внимательностью полной хоть бы раз, —

так вот, там есть невидимое солнце,

чьи смертоносны для людей лучи,

да и пожалуй для всего живого, —

за исключеньем разве тех существ,

в ком воплощение духовной жизни,

мы, не сговариваясь, признаем,

да, солнце темное лишь им не страшно:

теперь оно не страшно также ей,

но по другой, болезненной причине…

двусмысленность всегда томит людей

и как-то странно, непонятно их волнует, —

подобное волненье и сейчас

помимо воли люди ощущали,

внимая пенью женщины слепой,

понять пытаясь, что же это значит…

да, также заторможенность была

во всех их чувствах, мыслях и поступках,

как будто из глубокой фазы сна

их вырвал ненароком чей-то окрик

и, миру бдения и миру сна

одновременно будучи причастны,

но ни в одном себя не находя,

они, лунатикам подобно, бродят,

напоминая кукол заводных…

быть может, если б люди вдруг узнали,

зачем слепая женщина поет:

не для того чтоб прокормить собачку,

на одеяльце спящую у ног

(хотя и этого вполне довольно,

чтоб отвернувшись слезы утереть),

а ради многих кошечек своих —

этаких трогательных капризулей,

что выборочны как назло в еде,

и чье питанье стоит ощутимых денег, —

да, если бы о том могли узнать

все эти заколд