Прощание с Ленинградом

Оно пробиралось сквозь пыльные стекла, оставляя в воздухе светлую полоску, в которой плавали пылинки. Но почему-то свежий живой воздух, проникающий через открытые форточки, не нес свежести темным комнатам, они делались холодными, пустыми, громадными. Душно мне! Душно! Хотелось вырваться из каменных клеток на волю. Но она была далеко. Далеко.

Потом уже отцветала черемуха, ее светлый запах после мягкого майского дождя сначала прикасался к нему, а затем и завладевал всем его существом.

Зачем я живу?

И как на ладони представилось дальнейшее – никому не нужный человек, впоследствии – старик.

Душно мне! Душно! Свежая зелень тополей протягивает свои лапы. Последние капли с крыши стучат, замедляясь по перилам балкона, как часы – отбивают Время.

Опять предел – безвыходность тупая.

Уходят силы, на исходе день,

И словно вместе с ночью наступая,

Тяжелых мыслей наплывает тень.

Опять тупик. Не выхода, не входа.

Пусть мысли старые – ты новое надень.

Так близко до летального исхода,

Когда душевный на исходе день.

Упасть легко, но нелегко подняться.

Сказать: «Иди», – хоть силы нет идти

И хочется с самим собой расстаться,

Открыв себя для нового пути.

Но то был вечер. Утро настающее

Пришло ко мне.

Не высший тот, к чему стремится сущее,

А тот земной, в чем радость и любовь.

На остановке пустынно. Медленно летит тополиный пух, кружится, когда легкий ветерок подхватывает его. Он ложится на мостовую, на рыжую крышу старого особнячка напротив.

Показалось – на углу булочная «Бублики, баранки», проехала бричка, переваливаясь, разбрызгивая снеговую кашу вперемешку с грязью и увязая в ней. Мужик пьяный у забора.

Белый снег кружится тополиный… Подошел трамвай, но мучительно не приходило остальное. Белый снег кружится тополиный…

Может быть это все? В этом – бездна?

Мне снится северное солнце,

Усталый челн на берегу,

Царевну-девицу в оконце

Целует всадник на скаку.

В необозримой синей дали

Горит Полярная звезда.