Ненависть навсегда

Затем Глеб, стараясь не совершать лишних движений, поднял взгляд на тюремщика – худого, но жилистого человека, из щек которого, как пыль, сочилась двухдневная щетина. Из-за искривленной осанки его голова находилась несколько в наклоне. Нос, и без того орлиный, с нижнего ракурса выступал, как утес, а широкие ноздри выпускали воздух настолько мощными рывками, что даже щетина усов приходила в движение. Глаза его постоянно мигали – это выдавало взрывной нрав тюремщика. Вообще-то, Войнов Глеб еще у ворот понял, что к этому человеку бесполезно обращаться.

Глеб повернулся назад к Дежурному, но тот опередил его:

– Имя? Фамилия?

– Войнов Глеб. – «В документе сложно, что ли, прочитать?»

– Полных лет?

– Семнадцать.

– За что в колонию несовершеннолетних направили, понимаешь?

Глеб кивком выразил понимание, но оказалось, от него ждали только устных ответов. Пришлось произнести:

– Да.

– За что?

– За плохое поведение.

– Конкретней. – Дежурный по-бычьи вытянул шею, и эта грубость подняла дух сопротивления.

– Если нужны конкретные объяснения, прочтите в документах. – Не успел Войнов Глеб договорить, как к нему, точно сорвавшийся с цепи пес, подлетел тюремщик.

– Слышишь, ты, щегол! – Табурет дрогнул от удара. – Разговаривай уважительно! Ты теперь не со своей потаскухой матерью обращаешься!

– Никогда не упоминай мою мать!

Глеб и сам не понял, как, подскочив, оказался напротив пышных усов и клювоподобного носа, но в ту же секунду отчетливо ощутил боль в животе.

– Убери дубинку, Повислый! Отставить! Я сказал: отставить! Паренек нам понадобится со своей дерзостью! – Сапоги тем временем подступили ближе, и Дежурный гаркнул как можно строже: – Ты команду слышал, Повислый?!

Тюремщик по прозвищу Повислый издал страшный звук горлом – то ли прохрипел, то ли прорычал, и, выражая явное недовольство, убрал дубинку.

– Ничего, – процедил он, – сукин сын еще получит свое.

В ту же секунду Глеб почувствовал прикосновение рук к плечам, они грубо выпрямили его на табурете. Но ненадолго. Мышцы на животе свело судорогой, и туловище согнулось само по себе, как чемодан.