Окно на тихую улицу

Колесников поднял взгляд на Богомола и повел совершенно непонятную для женщин, пугающую речь:

– Иван Валерианович, по-моему, твоя цифра несколько занижена.

– Моя цифра реальна, – попытался тут же возразить Иван Валерианович.

Но босс лишь повысил затвердевающий голос:

– Занижена по причине твоей мягкости и доброты. Но я тебе должен заметить, уважаемый Иван Валерианович, что эти библейские качества не для нашей работы. У нас еще есть время. Так что ты пока думай. Прикинь получше. Посчитай.

Пьянеющий «компьютер» тут же выдал ответ:

– Мне два раза думать не надо. Когда я буду думать два раза, тогда меня надо будет отправлять на свалку. Больше сорока штук с них не возьмешь. Они пролетели на закупках. Если бы на пару дней раньше, как я говорил…

– Ну хорошо, хорошо, – как бы опомнился Колесников и постарался переключить тему: – Что-то, Света, ты сегодня не в себе!

Унылый вид нашей красавицы начинал его раздражать. Он продолжил:

– Ты, наверно, можешь веселиться только в обществе своей подруги? Без нее как рыба без воды? У меня такое впечатление, что мы справляем чьи-то поминки!

– А почему бы и нет! Вполне может быть, – неожиданно подметил Боби.

 – Только авансом. Поминки по нашему другу из «Меркурия». Уж если ты сам собираешься составить компанию Феде!

Колесников кинул на помощника снисходительный взгляд. Тонкость этого замечания ему была по душе. Он остался доволен собой, потому как приблизил к себе не дурака.

Однако реакция его была неожиданной.

– Следи за базаром, Боб! – процедил он сквозь зубы.

И Боб тут же понял, что сболтнул лишнее. Причем непростительно. До него с ужасом дошло, что при всей видимой беспечности босс не позволил себе произнести что-либо конкретное. А он в первой же остроумной фразе начисто выложил планы предстоящей операции.

Он с испугом взглянул на Русину. Но та, придавленная вниманием мрачного Федора, казалось, вообще не воспринимала ничего происходящего вокруг.

Затем он покосился на Березкину. Весь вечер он заставлял себя не смотреть на нее. И сейчас увидел то, чего больше всего боялся. Откровенная усталость и совершенно наглая брезгливость были в ее осоловелых глазах.

Двойственное чувство ощутил в себе Боб. С одной стороны, вид этой женщины его успокоил, а с другой – возмутил. Ибо он ясно уже понимал, что неуместным своим остроумием блеснул ради нее. «Сука!» – подумал он чуть ли не вслух.