Окно на тихую улицу

– Ты пойдешь без меня? – произнес он настороженно.

– Конечно. А что, нельзя?

– Да нет, почему же… Ты привыкла без меня.

– Надеюсь, виновной в этом меня не считаешь.

– Ну что ты! Это я во всем виноват. А ты у нас ангел. Ты и твоя мама. Вы небожители, спустившиеся к нам, грешным.

– Я не пойму, что ты еще хочешь, – перебила его Эмма.

– Что хотел, уже сказал. Я пойти не смогу. Все остальное – твое личное дело!

И трубка с его стороны была брошена.

Эмма перенесла это спокойно.

– Мама, – сказала она, – сегодня у Марины день рождения. Я буквально на пару часиков. Ты не возражаешь?

Эльвира Леонтьевна, которая все это время стояла за спиной дочери, готовая в любой момент подхватить трубку, отвечала:

– С ним идешь?

– Нет, он сказал, что не может.

– Ты посмотри! Неужели делом занялся? – В каждом слове ее сквозила открытая неприязнь к зятю.

– Не знаю, мама. Мне все равно, чем он занят.

Как ни выглядела Эмма спокойной, Самсонов все-таки сделал верный расчет, бросив трубку.

* * *

Марина была школьной подругой Эммы и жила на том же Бульваре, через две троллейбусные остановки. В день рождения родители всегда оставляли ее с друзьями. Сами же отправлялись к бабушке в микрорайон. В просторной трехкомнатной квартире собиралась обычно небольшая компания. Костяк ее составляли несколько подруг, среди которых была и Эмма, но мужская половина постоянно менялась, в зависимости от того, как часто эти подруги меняли своих парней или мужей.

Примерно в то же время, когда Лариса входила к Соболеву, у Марины собирались гости.

Я не стану задерживаться на первой части вечера, связанной с приходом гостей, с поздравлениями и осматриванием друг друга. Все торжества похожи, все они начинаются одинаково. Несмотря на смех, улыбки и бесконечное остроумие, от них веет скукой и пустой болтовней. И лишь после второго или третьего тоста, когда скатывается эта обрядовая волна, стоит полюбоваться компанией.

Итак, пока наши гостюшки доходят до этой кондиции, я скажу несколько слов об одном из них, ставшем в этот вечер центральной фигурой. Это был Димочка, старший брат Эммы.

Димочке катился уже четвертый десяточек, но он, как всегда, чувствовал себя на двадцать.