С августа по ноябрь

Одного она назвала в честь своего спасителя – Человеком. Пусть будет. Оно, конечно, непривычно ящерку-то Человеком окликать, да лучше уж так отблагодарить, чем беспамятной и бессовестной слыть до веку.

Ну, а что касаемо ежей… В сумерках каждая кочка ежом мнится, а точно оно эдак-то или нет, до утра не разобрать. Только вот, николи не дождёшься рассвета, озябнешь и убежишь греться в дом, от того-то и не знаешь разницы между тем, что кажется, и тем, что происходит на самом деле.

Лето выпало кротко, да коротко, ну а осень и вовсе – случилась всего в одну ночь.

Чересчур

Сама ли сосна облокотилась о дубок или тот уберёг её от падения, было неясно, но шевеля немытыми, в земле, корнями, как пальцами, деревце, совершенно утратив колкость характера, умоляло не отпускать его, ибо не успело ещё насладиться тем немногим, что уделила ему судьба.

Сосна не была готова распрощаться с морганием звёзд и лаской рассветного солнца, что гладило загорелыми ладошками по длинной талии ствола, как не желала навсегда лишаться внимания бабочки, которая никогда не делала вид, что не замечает слёз смолы, но присаживалась утешить, утолить печаль так, как то умела только она одна.

Раз и навсегда очарованная звёздами, сосенка не избегала утомлённого взора луны, но часто, опираясь на порывы ветра, пыталась дотянуться до её бледных щёк. Да где там, далёко, не по силам. Нездоровый вид луны беспокоил деревце, вот и попросила она однажды ветер подсадить её повыше, дабы потрепать-таки по щеке вечную страдалицу, как товарища, удел которого быть всегда на виду.

Лягушка, которая возилась у края лужи неподалёку, разглядывая на её поверхности отражение той же самой луны, ворчливо произнесла:

– Ага, да у ней-то повсяк-час недовольный вид, а ты вот… С тобой теперь как?! Ибо неведомо – выживешь, аль нет. Вот, кто тебя просил рыпаться со своего места?!

– Так жалко ж её стало.

– Жалко ей. Себя бы лучше пожалела! Как корни простынут – так и всё, поминай, как звали.

Помимо лягушки, тут же рядом находился и ёж. Лишённый позёрства, по всё время разговора он молчал и лишь иногда ёжился, втягивая голову в плечи, живо представляя себе поверженную вовсе сосну в её горе от неутолённого делом сострадания.