Сокровище чародея

Слишком хорошо Кнэф помнил, в каких мучениях умирали рабы, в обязанность которых входило снятие проб с еды правящей династии. Помнил Кнэф, как умерли две его обезьянки, которым няня давала на пробу пищу после того, как у него забрали раба для проб.

Но ещё острее в памяти Кнэфа стояли последние мгновения жизни неизвестной девушки.

«И теперь я могу умереть из-за глупого спора», – думал Кнэф, глядя в тёмный скос потолка, запятнанный сиянием светильника. Перед мысленным взором Кнэфа снова возникло посиневшее лицо девушки.

Глянув на почти исчезнувший с ладони след укуса, он накрыл глаза сгибом локтя.

«Где же Амизи? Скоро она там?.. А что, если я сейчас умру?»

Последнее Кнэф представить не мог. Понимал, что смертен, но не получалось у него вообразить, что станет делать с его бездыханным телом Амизи, как обрадуется его смерти мачеха, опечалится ли хоть на мгновение Бера. Да и, положа руку на сердце, Кнэф не хотел бы это узнать, духом покинув своё бездыханное тело.

Он убрал руку от лица и уставился на тлеющий огонёк ароматической лампы. В его неверном сиянии ему мерещилось движение, пляска фигур. От лампы не тянулся дымок благовоний, но она по-прежнему горела, и Кнэфу подумалось: «Я как она – горю, но без толку… и девушка та тоже: сохраняла в сердце огонь, но так и не сделала то, ради чего он горел».

Люк в полу открылся. Амизи пришла с чашкой и подсвечником на пять свечей.

Казалось, в её разгневанных глазах пылал огонь. Кнэф потянулся навстречу. Амизи встала на колени и придерживала чашку с горячим отваром, пока он, морщась и перебарывая тошноту, пил лекарство.

Кнэф откинулся на постель. Рыжие кудри так красиво разметались на простыне, так отливали золотом и огнём, что Амизи не удержалась и осторожно их погладила. Опустила подсвечник рядом с фигуркой свирепого воина, почти залитого воском.

– Расскажешь? – Амизи плавным движением сменила позу, скрестила ноги.

Осторожно почесала пальцем под густо подведённым глазом. – Или это опять твоя великая тайна?

Нотки обиды в её голосе Кнэф уловил, но сегодня не испытал даже намёка на угрызения совести за молчание. Он подумал, стоит ли рассказывать все свои приключения, ведь убегая, он чуть не выдал – а может и выдал, ведь его могли увидеть – усиления своего тела, делать которые чародеи права не имели.