Как прежде в пути

* * *

На улице – весна среди зимы,

всё потекло, и слышен град капели.

Но разве нам оттаять, если мы

к себе самих ничуть не потеплели?

Ещё один ушёл в отвалы год,

но ничего с того мы не имеем.

А дальше что? Что с неба упадёт,

погибнем ли мы молча, как

Помпеи?

Напрасно сожаленье, как и гнев,

и выхода не знает даже гений.

В своей душе, навек окаменев,

мы спрятались от собственных

сомнений.

И только понимание растёт,

что не найти теперь нигде

отдушин,

хотя надежды слабенький росток

ещё холодным пеплом не

задушен.

* * *

Облака сбились в плотную пахту

в обрамлении голых ветвей,

и могильною сыростью пахнет

георгин поздней жизни моей.

Не вернуть уходящее лето,

оно выпито махом – до дна.

В этой осени много секретов,

их уносит в могилу она.

* * *

Чему названья вовсе нет,

придумали мы сами.

Но поглощает солнца свет

туманное цунами.

Пойми, что мир давно остыл,

в нём холодно и страшно,

и бродит по полям пустым

лишь призрак дней вчерашних.

Как-будто краски кто-то стёр

в Москве, Сибири, Крыме.

Природа, как плохой актёр,

не думает о гриме.

* * *

С истерикой психопата,

такой непосредственный враль,

бесшумно, как тень снегопада,

стремительно тает февраль.

И что у него за погода?

Он слякоти только король.

Кому он исполнил в угоду

чужую какую-то роль?

Зачем представлялся пустышкой,

каким-то невзрачным пятном?

Актер он совсем никудышный,

но сам он уверен в другом.

Уверенность эта тупая…

Конечно, он жулик и плут,

и всё-таки он уступает

дорогу весне и теплу.

Весна – это, правда, не лето,

но только сомнения нет,

что, в общем, уступчивость эта

добро порождает в ответ.

* * *

Профиль её рисует

белый фломастер вьюг,

иней такой курчавый,

словно агар-агар.

Черный графит и сурик,

холод и неуют,

песня моей печали —

горькой, как смех врага.

Господи, дай мне силы,

чтобы поверить в май,

чтоб позабыть, как труден

путь, как он всё трудней!

Блудному дай мне сыну,

в сердце надежду дай —

всё остальное будет

лишь приложенье к ней.

Знаю: будильник тикать

будет, вернётся боль,

будут опять тревоги,

новой зимы пыльца…

Господи, дай мне тихо

взять это всё с собой —

все в никуда дороги

в мареве чабреца.