Из жизни у моря

Я любил жизнь, которую придумал, и которой не знал.

Мне теперь под шестьдесят. Но до сих пор люблю я сказки. И до сих пор я верю в чудо. И жизнь люблю, которую когда-то придумал, и которой опять-таки не знаю. И понял я одно, что любишь всегда то, что не понимаешь и видишь его, как тебе хочется. Как ты придумал.

март 1979 г.

КАЗНЬ

Вытянув ноги, Колчак, прислонившись затылком к стене, сидел на полу… И оттуда, от стены, с отстраненной неприязнью смотрел на обрызганные сукровицей голенища своих хромовых сапог.

Посасывая разбитую губу, он языком невольно задевал болтавшийся в десне зуб и морщился. Морщился и едва слышно себе под нос напевал:

– Солдатушки, браво, ребятушки!

Где же ваша хата?

Наша хата – лагерь супостата!

Вот где наша хата!..

И опять распахнулась дверь, а он, продолжая бурчать песенку, пустым взглядом посмотрел на появившегося в её проёме человека в длиннополой шинели. Вскинув руку к странному, но весьма симпатичному головному убору с шишаком на макушке, вошедший, по-военному представился:

– Член Реввоенсовета Езерский Николай Ильич.

– Бог мой! Мы удостоились чести, адмирал, – сказал он самому себе по-французски и как мог живо поднялся на ноги.

Труднее было поднять вывихнутую руку и приложить к брови два пальца.

– Честь имею! – ответил он с достоинством.

– Вас били, адмирал? – на чистом французском и не без озабоченности спросил Езерский.

Глаза Колчака на какую-то долю секунды выбластнули изумлением – мол, посочувствовал, но в следующее мгновенье оно погасло.

Не это главное было сейчас. Сочувствие – всегда ерунда. Всегда пустая вежливость. Но вежливость. «Что ещё нужно в моем положении?» – подумал он, и вспухшие его губы скривились в улыбке.

– Солдаты не бьют. Солдаты – вымещают, Николай Ильич, – четко произнес он.

– Было за что? – не без иронии и уже на русском спросил Езерский.

– А как же, голубчик! – подхватил Колчак и неожиданно спросил:

– Господин член Реввоенсовета, Вы знаете, что такое победа?

Езерский опешил.

Но Колчак ответил на свой вопрос сам:

– Это когда военачальник меньше всего ценит чужую жизнь. Поражение наоборот. Когда он ее начинает ценить… Первых, оставшиеся в живых, прощают и славят. Вторых – ненавидят. И на них вымещают… Генералы это знают. Не могут не знать. А значит, должны с достоинством принимать и то и другое.

– Ну, если это как-то утешает вас, – развел руками Езерский.