Черные очки

Если этого оказывалось недостаточно, то грубое слово срабатывало всегда.

– Дочка, как дела? – спросила мать и, не дождавшись ответа, вошла в комнату.

– Я тебе купила джинсы, кофточки разные. Ты в магазин со мной не хочешь идти, ну я сама решила. Если что по размеру не подойдет, я могу сходить поменять, – каким-то заискивающе-осторожным голосом залепетала мать.

– Не надо мне ничего. У меня все есть, – раздраженно сказала я.

– Доча. Ну, у тебя все какое-то черное. А я тебе яркое разноцветное купила.

И вот еще, я хотела с тобой насчет косметики поговорить. Я, конечно, не самая стильная женщина, но толк в косметике знаю, – начала было говорить мать, все глубже пробираясь ко мне в комнату. Тут я поняла, что ее нужно было поскорее выпроваживать, пока она опять со своими журналами ко мне не пристала.

– И косметика у меня есть. Я хочу побыть одна, – почти криком сказала я и стала отворачиваться от матери.

– Да, ты всегда одна. Хоть бы подружку какую-нибудь привела, Катя, – продолжала мать.

– Уходи. Или мне выйти? – категорично бросила я матери. Она остановилась и через минуту промямлила:

– Ну, зачем ты так? Я же стараюсь.

– Не хочешь ссоры, уходи, – снова сказала я, как отрезала.

Мать вышла. На кровати остались лежать вещи.

«Она меня никогда не понимала, не понимает и сейчас. Мне нравится черная одежда, черные волосы, глаза и даже губы. Это мой выбор и менять его я не собираюсь. А эти попугайские вещи пусть носят другие», – возмущалась моя душа.

Я небрежно бросила цветные обновки в шкаф.

Утром я, как обычно, страдала от необходимости идти в школу. Не то чтобы я не любила учиться, нет. Да и школьная программа давалась мне достаточно легко. Просто ужасно не хотелось видеться со своими одноклассниками. Я как-то просила класснуху, чтобы она перевела меня на индивидуальное обучение. Но моего желания для этого оказалось недостаточным. Нужно было быть больным или дебилом, чтобы учиться на индивидуалке.

Я привыкла к тому, что мои желания не исполнялись. Я даже смирилась с этим и тихо страдала в одиночестве. Как ни странно я осознавала все свои страдания и принимала их. Я жила с ними и относилась к ним, как к части своей жизни. Можно сказать, моя индивидуальность, непохожесть на других заключалась в бесконечном страдании. Все это стало выражаться в моей одежде, моем макияже и вечно скорбном выражении лица.