Дорогой друг. Перевод Елены Айзенштейн

За три года Парижа он сделался каким-то совсем другим, большим и серьезным, с несколько поседевшими от времени висками, хотя ему было не больше двадцати семи лет.

Форестье спросил:

– Куда ты идешь?

Дюруа ответил:

– Никуда. Я гуляю, перед тем как пойти домой.

– А не хочешь ли ты отправиться со мной во «Французскую жизнь»? Мне нужно держать корректуру. А потом пойдем и вместе выпьем пива.

– Я с тобой.

И они отправились в обнимку, с той простотой, какая существует между школьными или полковыми товарищами.

– Что ты делаешь в Париже? – спросил его Форестье.

Дюруа пожал плечами.

– Умираю от голода, все просто. Раз мое время закончилось, я хотел приехать сюда, чтобы… чтобы сделать состояние или просто чтобы жить в Париже; и вот уже шесть месяцев, как я служу в Северной железнодорожной конторе за полторы тысячи франков в год, и больше ничего.

Форестье пробормотал:

– Черт, это немного.

– Согласен. Но как мне подняться? Я один, никого не знаю, я не могу никому рекомендоваться.

Товарищ оглядел его с головы до ног взглядом практичного человека и знатока, а потом произнес убежденно:

– Видишь, малыш, здесь все зависит от апломба. Человек, хоть немного хитрый, легче сделается министром, чем шеф канцелярии. Нужно поставить себя, а не спрашивать разрешения. Но какого дьявола ты не нашел лучшего места, чем в Северной?

Дюруа сказал:

– Я искал всюду и ничего не нашел. Но в данный момент кое-что есть, мне предлагают стать наездником в школе верховой езды Пеллерен.

Форестье остановился:

– Не делай этого, это глупо, когда ты можешь зарабатывать десять тысяч франков. Не заслоняйся вдруг от будущего. В твоем офисе, по крайней мере, ты спрятан, никто о тебе не знает; ты можешь уйти, если ты силен, и сделать карьеру. Но наездник – это конец. Это как если бы ты был метрдотелем в доме, где обедает весь Париж. Когда ты будешь давать уроки верховой езды людям света или их дочерям, они не смогут привыкнуть и считать тебя равным.

Он помолчал, размышляя несколько секунд, а потом спросил:

– Ты бакалавр?

– Нет, два раза я потерпел неудачу.

– Это ничего, если ты довел до конца свои занятия. Когда говорят о Цицероне или Тиберии, ты немного знаешь, кто это?

– Да. Приблизительно.

– Прекрасно, никто не знает, кроме двадцатилетних дураков, которые не перестали об этом думать.