Дорогой друг. Перевод Елены Айзенштейн

Толпа скользила вокруг него, измученная и медлительная, и он по-прежнему подумал: «Скопище негодяев! Все эти дураки с деньгами в жилетном кармане!» Радостно посвистывая, он толкал людей плечами. Мосье натыкались на него и, рыча, поворачивались, женщины говорили: «Вот животное!»

Он прошел перед Водевилем и остановился перед Американским кафе, спросив себя, не мог бы он взять здесь себе пива, так мучила его жажда. Перед тем как решиться, посреди тротуара он посмотрел на освещенные часы. Было пятнадцать минут десятого.

Он признался себе: если бы перед ним оказался стакан, полный пива, он бы проглотил его. Что еще делать до двенадцати часов?

«Я дойду до церкви Мадлен, а потом очень медленно вернусь», – сказал он себе.

И, поскольку он пришел на угол улицы Площадь Оперы, он встретил крупного молодого человека, чья голова ему показалась немного знакомой. Он порылся в своих воспоминаниях, а потом повторил вполголоса: «Какого дьявола, я знаю этого человека?»

Он порылся в мыслях, но не мог вспомнить; потом вдруг – единственное явление в памяти, это был человек, которого он видел не таким полным и более молодым, одетым в гусарскую униформу.

Он громко воскликнул: «Ну, Форестье!» – и, замедлив шаг, ударил по плечу идущего. Тот обернулся, посмотрел, потом сказал:

– Что вы хотите от меня, мосье?

Дюруа принялся смеяться:

– Ты меня не узнаешь?

– Нет.

– Жорж Дюруа. Шестой гусарский.

Форестье протянул обе руки.

– О, старик, как ты поживаешь?

– Очень хорошо, а ты?

– О, я, не слишком.

Представь, у меня грудь из папье-маше, кашляю шесть месяцев из двенадцати, сразу после бронхита, подхваченного в Буживале, в год моего возвращения в Париж, вот уже четыре года прошло.

– Однако ты выглядишь твердым.

И Форестье, взяв за руку старого товарища, стал говорить о болезни, рассказал о консультациях, мнениях и советах медиков, о трудностях следования их рекомендациям в его положении. Ему советовали провести зиму на юге; но мог ли он? Он был женат, работал журналистом, на хорошем счету.

– Я занимаюсь политикой во «Французской жизни». Я делаю колонку Сената в «Приветствии» и время от времени – литературную хронику для «Планеты». Вот такой я проделал путь.

Удивленный Дюруа посмотрел на него. Тот очень изменился, хорошо дозрел. Форестье имел теперь походку, внешний вид и костюм человека с положением, уверенного в себе, живот человека, хорошо ужинавшего. Раньше он был худ, тонок, мягок, задорен: вертопрах, скандалист, дебошир.