Парфюм стихов

Высоко в небе парит мнимая усыпальница,

потолок с подсветкой для оперы и глухие стены,

где каждый актёр ходит по залитой кровью сцене.

Под страхом вольнодумцев отшельник надеется,

на небе чёрная крышка гигантского котла,

под которым бушуем мы, невидимые существа.

Голос

Voix

Я был высотой с фолиант, а моя кровать

опиралась на книжный шкаф Вавилон.

Там был латинский пепел и греческий прах,

смешались вместе басня, роман, фельетон.

Два голоса твердили уверенно, хитро и беспечно:

«Земля – это пирог, наполненный сладостью».

Это удовольствие вам будет бесконечным.

Аппетит ваш станет сравним необъятности.

Другой сказал: «Путешествуй во сне,

за пределами известного и возможного!»

Он пел, словно бриз с океана ко мне,

как неизвестный призрак, выл ничтожно.

Его ласкающий слух был всё же пугающим.

Тебе я ответил: «Да, мой голос! Гораций!»

Я бы назвал это исходом начинающим,

увы, с тех пор из-за роковых декораций.

Я отчётливо вижу странные миры воображения,

существующие в пустотах без света.

Это восторженная жертва моего зрения,

змеи следуют и скользят по ногам где-то.

Я приветствую с нежностью пророков

пустыни и моря, отдаю им почести.

Плачу на пирах и смеюсь на похоронах,

вкус вина гадкий и полный горечи.

Гляжу в небо и проваливаюсь в ямы,

я часто ложь принимаю за факты.

Голос утешает, сохраняй мечты своими,

сумасшедшие лучше, чем мудрые, упиваются ими.

Эпилог

Epilogue

Я тихо взобрался на вершину холма,

откуда город виден был как на ладони.

Чистилище и ад, больницы, публичные дома,

тюрьма, где грех у наших ног цветёт в агонии.

Ясно, что Сатана есть покровитель бед.

Я не плёлся туда, чтоб напрасно поплакать,

как старик, с любовницей своей навек

я жаждал сохранить наслаждения запах.

Сводница может сделать свежими вещи,

если вы ещё спите в утреннем свете

или порхаете в покровах ночного спокойствия.

Гнусная столица, я люблю тебя! Да! Да!

Куртизанки и сутенёры – все ваши удовольствия,

это вульгарная толпа не поймёт никогда.

Одобрение ужаса

Approbation d’horreur

В этом небе странном и бледном,

похожем на измученную твою судьбу,

в опустошённом сердце летают мысли бегло.

Ответь мне: ты вольнодумец, мать твою?

Ненасытный и жадный

для мутного, неясного неба,

не стони, как Овидий,

изгнанный из рая и Рима.