Бездна

Неделя проходит в домике брюзгливой, скупой до отвращения родной бабки, а батя так и не появился. Старуха гундит, мол, приехал на мою голову внучок незваный, отцу-то не надобно, корми тебя тут! Но это неважно – потому что на улице жара, можно сидеть в арыке хоть целый день, объедаться дынями и спать на улице под навесом, густо увитом виноградной лозой, и каждое утро щедрое солнце освещает будто бы стеклянные, налитые, сочные ягоды, прокалывает их острыми лучами, превращая небо над головой в причудливый витраж… Отец появился перед самым отъездом.

– Не обижали? Собирайся, увезу в аэропорт.

Дорогой, подпрыгивая в урчащем УАЗе, Саня глотал вместе с азиатской пылью слезы обиды, молчал, скомкав в кулаке подаренную батей сторублевку.

– Слышь, Шурка, – хмыкнул отец, поглядывая в косое лопнувшее зеркальце на дверке машины, – ты тут невесту завел, что ли? Быстро успел.

– Какую невесту? – пожал плечами, оглянулся.

В песчаном облаке, далеко уже отстав от машины, крутила колеса взрослого велосипеда худенькая девочка-татарка, соседская маленькая барышня с черными косами и преданными блестящими глазами.

– Не попрощался, что ли? – батя покачал головой, – не дело, сынок. Остановлю, иди…

– Ты чего ехала, дура? – Сашка неловко помог ей высунуть ногу с ободранным коленом из-под голубой облупленной рамы, – уезжаю я. Вон, батя на самолет повез.

Она на миг сморщила покрытое слоем пыли лицо, моргнула раскосыми темными глазами, все же сумев удержать обиженный рев, но из правого глаза скользнула хрустальная капелька, прочертила по грязной щеке дорожку.

– Я тебе лепешки везла. На дорогу, – она вздохнула, вздернула острые плечи, торопясь, развязала болтающийся на велосипедном руле пестрый узелок, протянула в маленьких ладонях домашние хрустящие кунжутные кругляши. – А ты приедешь в следующее лето? Я буду тебя ждать.

Как же ее звали? Кажется, Эля… Всего-навсего тени, вызволенные из памяти гроздьями паразитов в чьем-то разрушенном мозгу. А тоска – разве не паразит? Это же она не дает заснуть, если удивительным образом сегодня трезв. Окурок обжег пальцы, упал и покатился к стене, в маленькую лужицу конденсата, скопившуюся у подножия плачущих стеклянных стен. Еще десять шагов по этому коридору, отделяющему мир живых от пустоты.