Ненавижу и… хочу

– Зачем ты мне помогаешь? Обозначь сразу ценник… я не привыкла платить постфактум.

Он долго молчит прежде, чем ответить.

– Пока считай, что я – добрый и бескорыстный супергерой.

– А потом?

– А потом будет потом. Собирайся быстрее, мне к восьми на работу.

Это очень безрассудно: садиться в машину к едва знакомому мужчине, который еще совсем недавно олицетворял собой самый настоящий страх. Но я смертельно устала, это был безумно долгий день, а ночь вырвала мне душу наживую без наркоза. Я сижу, закрыв глаза, отстраненно вожу ладонью по мягкой коже заднего сидения, вдыхаю запах ароматизатора и думаю о том, пил ли Вадик и если да, то сколько.

Хотя мысль о том, что, возможно, пил, не вызывает ни страха, ни тревоги. Я, кажется, потеряла способность бояться будущего. Все самое плохое уже давно случилось.

– Это здесь? Боже, ну и дыра… дом что, аварийный?

– Уже пару лет хотят признать.

В ночи старый  дом на десять квартир выглядит еще более жутко и убого.

– Ты уверена, что там безопасно?

– Уверена.

Спасибо, что подвез.

Там нет горячей воды, а батареи еле-еле греют, но зато там становится легче. Это чувство сложно описать: я помню дом еще с детства, со времен бабушки. Как приезжала к ней и проводила в двух крошечных комнатах самые счастливые часы. Ее мебель еще частично сохранилась и, хоть обстановка давно потеряла шарм и уют, там все же легче.

– Лиз… – Вадик мнется. – Ты только Лешке не говори, если что…

– Не волнуйся. Он ничего не узнает. Спасибо, что подвез…

– Твою мать! – в сердцах Вадим бьет по рулю, и я вздрагиваю.

 – Ладно. И об этом не говори.

Когда он тянет руку, я отшатываюсь, но замечаю зажатый в ней смартфон.

– Мы ездили на шашлыки в начале осени. Всего пара фоток.

Я резко выпрямляюсь, осознав, что мне сейчас предлагают. Руки дрожат, когда я беру смарт и листаю галерею. Из-за слез, застилающих глаза, толком ничего не видно.

На фото целая толпа, но глаза безошибочно находят две нужные фигурки. Я не могу любить только сына, я жадно всматриваюсь и в его детское счастливое лицо и в Лешкино.

Мне чудится в темных глазах бывшего мужа грусть. Или это отражение моей собственной?

Как же он вырос! Из карапуза превратился в почти первоклашку. До боли похож на отца, особенно профиль. Мой мальчик… Темка.

– Вадик… – у меня уже нет сил держаться, так что голос как у давно и безнадежно рыдающей женщины, – можно я себе скопирую?

– Лиз…

– Пожалуйста… у меня ни одной фотки нет.