Гламурёныши. Рассказы

Человек, конечно, был на работе и не мог этого слышать, а свинья спала крепко, но всё же, просыпаясь в страхе и стараясь делать вид, будто спит, медвежонок боялся ещё и того, что Человек услышит.

Медвежонок боялся Человека.

Ночь стала желанным облегчением – он мог больше не скрывать свой страх и заревел в голос. Проснувшись, свинья вдруг прижала его к себе.

– Ну, ну, тихо ты, дурашка, – сказала она почти ласково.

– Люди… гадкие… – сквозь рёв прошептал медвежонок.

– Я знаю, маленький.

Я знаю. Тихо, тихо, – бормотала свинья, но медвежонок не унимался, и она хрипло запела:

– Ложкой снег мешая,

Ночь идёт большая…

– Это тоже вы придумали? – спросил медвежонок, блеснув бусинками, полными слёз.

– Нет, – ответила свинья. – Это тоже придумали люди.

– Значит, они… всё-таки хорошие? – робко промямлил медвежонок, изо всех сил хватаясь за последнюю надежду.

– Хорошие, – буркнула свинья. – Для своих маленьких детёнышей. Для них поются песни, для них покупаются такие вот глупые медвежата, чтобы детёныши отрывали им лапы.

А потом люди бьют этих детёнышей по голове.

– Своих же? – ахнул медвежонок, всё ещё пытаясь верить, что понял свинью совсем не так.

– Своих же, – подтвердила свинья.

– Но почему?

– Потому что могут, – просто сказала она. – Потому что могут.

***

Утром Бо проснулся с температурой.

Он знал, что нужно идти на работу, потому что за прогул вычтут из зарплаты, хотя казалось бы, из такой зарплаты нечего уже и вычитать; но всё тело ломило так, что он с трудом дополз до туалета и обратно, попытался натянуть брюки, и закружилась голова.

Позвонил секретарше Верочке, попросил отмазать и с наслаждением обречённости вновь рухнул на кровать. Перед глазами плясали цветные круги… и Оксана.

Вечером пришёл Юрка, сказал: «не сцы, братан», поставил у двери большой пакет и быстро ушёл обратно, чтобы не заразиться. В пакете оказались Танюськина запеканка и пол-литровая бутылка водки.

Есть совсем не хотелось. А вот выпить…

Он знал, что ему снова будет сниться Оксана, и вдруг отчаянно подумалось – пожалуйста, Господи, если Ты есть, пусть мне хотя бы одну ночь не снится совсем ничего.

Бо всегда знал, что там, наверху, кто-то есть. Но теперь ему стало ясно: это очень злой, очень циничный кто-то. И чем больше он пил – по-детски, неопытно, жадно глотая прямо из горлышка мутную жидкость – тем яснее это становилось.