Милость к падшим

Это мужественный воин, но говорят, войны слишком грубой сделали его душу…

– Откуда тебе знать? – повысил голос Ксенон.

– Мне приходится встречать во множестве самых разных людей, и слухом земля полнится… Да и сам посуди, достойнейший. Человек, который всё время проводит в битвах и стоит на страже императора… Разве не захочется ему вдали от столицы, здесь, в лучезарной Александрии, отдохнуть? Тем более, если придется расправляться с мятежными, тайными врагами империи: монофизитами[6 - Монофизиты признавали только одну – божественную – природу Христа, всё человеческое в Нем отрицая.

], сектантами, которых у нас множество. Ведь ты же наверняка по случаю его побед устроишь пир…

– И что?

– Позволь привести на этот пир мой самый лучший цветок, равного которому нет во всей Александрии. Да и в Константинополе такого цветка нет, поверь мне.

Ксенон строго смотрел на Тамира.

Действительно, верно говорят, что он любящий отец – так может говорить о своей дочери только настоящий отец. Заботится о ее счастье, хотя и выставляет ее напоказ… А как им поступать иначе, циркачам? Может, то, что он с ней состоит в прелюбодейной связи, клевета? Вон как светятся его черные глаза, когда он говорит о ней, этой певунье и танцовщице Алоли, которую и ему, префекту, довелось видеть и слышать.

Да, для пира во славу этого Лизандроса такой цветок будет действительно дорогим подарком.

– А ты не боишься, Тамир, – с невольным сарказмом спросил Ксенон, – что твой прекрасный цветок сорвут и истопчут?

Тамир опустил голову и покорно ответил:

– Такова судьба женщин-артисток.

Помолчали.

– Что ж, – проговорил префект, – получишь извещение, когда будет пир в моем дворце.

Тамир рассыпался в благодарностях и, пятясь, удалялся к выходу, но Ксенон остановил его:

– Позаботься, чтобы и акробаты были, и другие твои подельники.

Лизандрос оказался похожим на тот образ, который в воображении нарисовал Та-мир. Да, воин, да, закаленный в боях, но не мог представить циркач, что этот человек еще и опытен в понимании людей, в распознавании их намерений.

Постоянная борьба за власть у престола научила его хотя и грубо, но всё же верно определять, какой стороны надо держаться, когда плетутся интриги всех тех, кто тайно или явно метит на престол. Выбрав воина Маврикия, который мечом прорубил себе место на троне, он его и держался, во всем следуя его повелениям. И в рассуждениях о вере он следовал твердой позиции императора.