В майский день

Ниночка была в белой, расшитой пестрыми узорами рубахе, с широкими, короткими рукавами и в коричневой юбке. На Боре была старенькая, синяя шерстяная рубашка, обхваченная по талии узким красным пояском, и серые шаровары, запрятанные в сапоги: так удобнее бегать по полям. В руках он вертел тонкий ивовый прутик.

Теперь, когда Ниночка и Боря были вместе, особенно сказывалась между ними разница. Нина была девочка здоровая, веселая, жизнерадостная, и ее блестящие карие глаза бойко, смело смотрели на мир.

Прекрасную, чудесную картинку представляли собою теперь наши маленькие друзья, когда сидели в своем зеленом, уютном уголке, на старой мшистой скамье, под нависшими деревьями, когда над ними раскидывалось голубое, безоблачное небо и золотистые лучи яркого весеннего солнца, пробиваясь из-за редкой, бледно-зеленой листвы, падали на них, озаряя их милые личики и блестящие белокурые волосы.

Они очень оживленно разговаривали вполголоса, и девочка часто отрывалась от работы.

– Твой папаша сюда не придет? – спрашивал Боря, озираясь по сторонам и особенно внимательно всматриваясь в ту сторону, где в конце аллеи виднелся старый, серый дом с колоннами и с обширной верандой, выходившей в цветник.

– Нет! Он редко заглядывает в сад! – успокаивающим тоном ответила Ниночка.

– А задаст он мне, если я попадусь ему на глаза! – заметил мальчуган.

– Я, Боренька, заступлюсь за тебя… Не бойся! – промолвила Нина.

– Нет… да что ж! Я и сам не боюсь… – поправился Боря, по-видимому, сконфузившись, что он как бы выказал трусость перед своей подругой.

– Ты ушел вчера поздно… Твой отец не узнал, что ты был у нас в саду? – спросила Нина, взглядывая на своего собеседника.

– О, нет! Когда он возвратился с охоты, я был уже дома… – отвечал Боря, похлестывая себя прутиком по сапогу.

– А знаешь, Боря, – я иногда думаю… – немного погодя, заговорила Ниночка. – Хорошо вот теперь – лето… Ну, а придет зима! Как же мы тогда будем видаться с тобой?

– Уж я, право, и не знаю, Ниночка! – промолвил Боря, понурившись, и невесело посмотрел в чашу сада. – Так скучно! – добавил он и еще пуще захлестал прутиком по сапогу.