Молодой Бояркин

В это мгновение жизнь бурлит

повсюду: люди на земле смеются, плачут, рождаются и умирают, воюют, убивают, празднуют

победы; в море идет косяк рыбы, качаются плавбазы, несутся пограничные корабли, а на

одном из них мои товарищи, которыми командует Батя, Командир – капитан третьего ранга

Осинин. В эту минуту не живет уже Генка Сомов, не живут миллиарды таких же людей, как

мы (но миллиарды пока еще не родились)".

Глядя на многочисленные могилы прародителей, Николай попытался разобраться, кто

тут кем кому приходится.

матери, удивившись, однако, тем, что, оказывается, ничего не знает ни о ней, ни о деде

Иване, погибшем в войну. Отец никогда не вспоминал о них, но Николай, пристыженный

теперь этими немыми для него плитами, понял, что память должна быть самостоятельной,

без оглядки на кого бы то ни было, хоть бы и на отца, и что, пожалуй, многое может

рассказать дядя Миша.

Николай решил поискать своих предков и со стороны Колесовых.

отыскивались во всех частях кладбища, но это были разные корни, и Бояркин не мог

определить свой.

Бродя по кладбищу, Бояркин обнаружил много знакомых односельчан, о смерти

которых он даже не слышал. Странно было встречать их не на улице, а здесь. Долго простоял

он перед могилой Пимы Танина, оказавшимся на самом деле Болдыревым Пименом

Ивановичем. Это был тот самый старик, который на сенокосе рассказывал смешные истории

без конца.

рефлексом. Ясно еще помнились короткие, легкие жесты Пимы, интонации его хрипловатого,

какого-то горьковатого голоска. И вот Пима окончился этим молчанием и слепой глиной,

вывороченной из глубины. Навалившись на оградку, Николай прижался глазами к руке.

Слышалось лишь сухое стрекотание кузнечиков – любимый шум детства. В этом искрящемся

море звуков можно было услышать и неясные человеческие голоса, и песни, и даже музыку.

Вспоминая этот стрекот на службе, Николай сразу представлял жаркое лето и стебли

разнообразной забайкальской травы, прокаленной солнцем до ломкой жесткости. Но теперь

он захотел услышать это звуковое море, как гомон людской толпы, как голоса тех людей, что

здесь похоронены.

Но кругом был тот же яркий свет солнца и молчаливые бугры. "Действительность

никогда не подчинится человеческой фантазии полностью, – подумал Бояркин.