Молодой Бояркин

Летом на выгоревшем от солнца поле

было невозможно даже сена накосить. И под пашню оно не годилось, потому что Шунда хоть

и редко, но затопляла его. Но все же и тогда интересно было в протоке, на теплых перекатах,

брызгаясь ногами, гонять мелких серебристых гольянов. Тогда еще на поле оставалось три

озерца, усыхающих в жару до грязных горячих луж. В них были пиявки, лягушки и крупные

коричневые жуки. Сверху бегали водомеры, за которыми Николай долго наблюдал и видел

даже маленькие ямки в водяной пленке от их длинных ног.

намокают ли у этих «таракашек» ноги. А сосед – дряхлый старик Петруня, передвигающийся

только с батожком и запутавшийся в собственной памяти, сказал как-то, что в них водятся

караси, но, сколько ни закидывал потом Николай в те озера удочку, ничего, кроме тины, да

старой травы, нанесенной туда ветром, не поймал, А Петруню в то же лето ударил родимец,

он упал лицом в ручей, протекающий через огород и захлебнулся.

последним, кто помнил желтоватых озерных карасей. Теперь же на той стороне были лишь

темные пятна – потрескавшийся кубиками ил, который еще не освоила ослабленная зноем

трава. Остров, оставшийся без зелени и поившей его протоки, медленно умирал. Так было

уже не первый год, и, казалось, никому не было до этого дела.

странные мы, люди: боимся терять сразу, но спокойно теряем постепенно, хотя постепенно-

то мы теряем или утрачиваем иной раз куда больше…

Да и голубой Шунда казалась только издали, на самом деле, сколько помнил себя

Николай, вода в реке была мутной, потому что в ее верховьях драгами мыли золото. Никому

эта муть не нравилась, но все молчали: слишком уж уверенно и трудолюбиво (чего чего, а

этого не отнимешь) пережевывали берега эти плавучие громадные и дорогостоящие

чудовища.

Николай поднялся и открыл скрипнувшие ворота. И хорошее это было место для

кладбища и плохое, потому что фотографии на памятниках могли видеть с его высоты не

только Шунду и новый мост, но и серые пятна бывших озер, и сухую протоку и все

остальное.