Была ночь

Иуда весь сжался, точно этот кулак ударил и его по сердцу.

И, прислушиваясь, притих. Учитель простонал, – он это слышал ясно, – но не уронил ни одного слова осуждения обидчику.

– Ты – масличная ветвь мира, – медленно проговорил Иуда, – я так и знал!

И тотчас же простонал в тоске:

– О, если бы мне уснуть!

Ветер прогудел в вершине сикомора. И это тоже походило на стон.

Иуда шевельнулся, выдвигаясь, и увидел снова.

Высокий саддукей, с красным, облупленным от зноя лицом, с седыми пучками волос на плешивевшей голове, сделав из толстой веревки, которую он держал в руках, жгут, высоко взмахнул им и дважды ударил крест-накрест по лицу Учителя.

Того точно толкнуло сильным ветром, отбросив к стене.

Но Иуда все же не услышал ни слова осуждения. Ни единого слова…

Раскачивая туловищем и рыжими космами волос, Иуда простонал:

– И я сделал это во имя чего?

Он вдруг приподнялся, стремглав бросился вперед, врезался в толпу и, злобно расталкивая любопытных, подскочил к старому саддукею.

– Не тронь Его! Ты! – крикнул он в запальчивой злобе.

Сипя и упирая костистым коленом в живот саддукея, он вырвал у него веревку.

– Не тронь! Ты!..

Учитель как будто услышал эти слова заступничества, но, очевидно, не узнал голоса своего бывшего ученика.

Его лицо дрогнуло. Золотистые усы, окрашенные теперь розовой пеной крови, шевельнулись.

Не поднимая глаз, Он тихо заговорил, видимо тронутый участием неизвестного:

– Истинно, истинно говорю тебе: скоро, скоро будешь со мною…

Он поднял глаза скорбные, но такие ясные, и узнал рыжеволосого Иуду.

И замолчал, оборвав речь.

И опустит глаза долу.

– Равви, – закричал Иуда, весь колеблясь простирая вверх обе руки, – сжалься надо мною, Равви!

И, судорожно дергаясь, он упал ниц, выдвигая вперед рыжеволосую голову, томительно желая припасть к ступне Учителя лобзанием.

Но судорога, скрутив шею, толкнула его в бок.

Принимая и это за бунт своих мышц, он завопил:

– Равви, Равви!

И очнулся. Он по-прежнему сидел в тени, бросаемой башней Антония. И он не знал, было ли только что виденное им явью или бредом.

Но в его руках чернела свитая в жгут веревка. Как толстая, уснувшая змея.

И по звукам, тоскливо улавливаемым им, он догадывался о том, что творилось у караульни.