Семибоярские

Между тем книгоноша, услышав вероятно голос Гурочки, быстро повернул было к нему, сойдя с дороги, но тут-же, очевидно увидя самого Семибоярского, вновь свернул на дорогу, показав Семибоярским лишь одну спину с двумя котомками. И этот внезапный фортель книгоноши вновь резанул сердце Гурочки, точно укрепляя его в страшных догадках. Гурочка даже простонал. И вдруг, опустившись, сел на землю, свернув по-турецки ноги. Фигура книгоноши скрылась за бурьяном.

– Ты что? – спросил отец сына, обеспокоившись.

– Зубы болят, – простонал Гурочка.

И из его глаз выдавились мелкие слезки. У глаз залегли морщинки.

– Сладкого ты много ешь, – сказал отец, – это от сладкого!

А Гурочке казалось, что на их усадьбу идет черная-черная туча такая страшная и гневная, с оглушительным громом и змееподобными молниями. И отец и сын молча глядели друг на друга. Непогодный августовский день хмурился тучами и ворчливо шуршал в бурьяне. Точно рассказывал на каком-то тарабарском наречии невесёлые, докучные сказки. Гурочка понуро сидел на земле и моргающими, тусклыми глазами глядел на усадьбу.

Двое рабочих растаскивали там полусгнившие стены ненужной, лишней теперь конюшни, запасая на зиму дрова. На линючей давно некрашеной крыше дома дрались воробьи. Стряпуха переругивалась со скотницей зудящим, надоедливым голосом, точно пилила скверной тупой пилою гнилые бревна.

Гурочка сидел, слушал и плакал. Всхлипывая повторял:

– Окаянные… окаянные…

А отец сердито оправлял красивую бороду, тоже о чем-то вспоминал.

Гурочка все скулил.

За вечерним чаем он впрочем несколько оживился. Чай пили за круглым столом втроем: Семибоярский, Гурочка, и Аннушка, ставшая экономкой в доме Семибоярского после того, как его покинула жена, а ранее служившая в горничных.

Аннушка, круглолицая, белотелая и чернобровая пила чай с малиновым вареньем, чмокала губами, обильно потела и, поглядывая на Семибоярского, вздыхала:

– Ах, до чего эти самые китайские чаи душу распаривают!

Гурочка жадно поедал булки с изюмом.

А Семибоярский потягивал чай с ромом и, слоняясь взад и вперед мимо стола, рассказывал:

– Твой дядя Панкрат рос ухарем. В третьем классе гимназии вот он какие крендели откалывал. Наловит, бывало, воробьев и залезет с ними под тротуар, в канаву, да выберет где в досках тротуара щель пошире…

– Ну? – поторопил отца Гурочка.

– Ну, заляжет там и ждет, и вот когда над щелью пройдет какая-нибудь фуфыристая барынька, он ей под платье воробья и пустит.