Лезвие дьявола

Джек сделал мне чай с лимоном, медом и малиной и заботливо уложил меня спать, укрыв своим любимым пледом. Они оправились с мамой гулять в парк одни, предоставив мне возможность отдохнуть в тишине, а по пути купить лекарств для своего мальчика.

Захлопнувшаяся дверь возвестила меня о начале операции. Я не верил в то, что собирался сделать, но руки сами взяли нож, а ноги сами пустились в путь.

Выпрыгнув в окно, смотрящее на задний двор и заблаговременно открытое, я растаял в темноте вечернего города. Запах листьев и мокрого асфальта возвещал о досрочной победе осени над летом.

Наполнив легкие прохладным и свежим сентябрьским воздухом, я отправился за ними.

То была точка не возврата. Скрываясь в тени деревьев и бесшумно ступая по опавшим листьям пака, нагнал Джека и Момми. Подождав, когда мама отправится в аптеку, а отчим присядет на скамейку недалеко от моего убежища, я незамедлительно приступил к действию.

Словно ниндзя я подкрался к скамейке. Лезвие ножа уже отражало лунный свет, а рука сжимала пробковую ручку.

Ни любви, ни тоски, ни жалости. Только я, нож и жертва. Подойдя сзади, освистнул его.

– Привет славный дядюшка Джекки! Прекрасный вечерок для прогулки, не правда ли?

– Эй, Литтл Би, что ты тут дела… – Последнее, что он успел произнести. Словно дирижер оркестра, я взмахнул ножом, оставив смертельную рану поперек сонной артерии Джека. Захлебываясь кровью, он сверлил меня недоумевающими глазами, не веря и не понимая происходящего. Нож еще три раза вошел в его живот, а вместе с последним ударом в сердце, вырвался последний его выдох.

Игра была закончена. Я скрылся в густых кустах. Странно, но я оставался таким же хладнокровным. Я видел как мама, выйдя из аптеки стрелой помчалась к Джеку. Она кричала и слезы ручьем лились из ее глаз. Я же застыл на месте, не в силах пошевелиться и наблюдая эту завораживающую картину.

Яростный вой сирен полицейских машин вывел меня из оцепенения и возвестил о том, что пора покинуть место преступления.

Все так же незаметно я проделал обратный путь, подкрался к дому, хорошенько отмыл нож, переоделся и лег в кровать, убедившись, что ни на одежде, ни на мне не осталось следов крови умершего.

Уже в постели пришло осознание того, что я наделал. Я тихонько заплакал. Руки мои тряслись. Тело мое пронзил озноб, меня бросало то в жар, то в холод. Мне было очень жаль отчима. Я готов был казнить себя за содеянное. Мысли о том, что меня надут не давала мне покоя.