Цветущая вишня

Он осторожно коснулся ее рук, но не отнял их от своего лица. В ту секунду ему показалось, что взгляд девочки прояснился, а сама она изменила свой облик на мгновение и превратилась в совершенно другого человека. И тогда с его губ невольно сорвалось, словно отдаленное эхо в лесу, одно лишь слово:

– Вера…

Девочка ахнула и резко отпрянула от мужчины, отворачиваясь, чтобы он не видел ее лица.

А Вера, тем временем, дрожала и всеми силами пыталась подавить румянец на щеках. На щеках? Да она вся пылала! Как успокоиться, как снова овладеть собой?

Спустя недолгую паузу она вновь услышала его голос за спиной:

– Ты… ты так похожа на свою мать.

Странно, но почему-то Вера не почувствовала облегчения. Ей даже стало слегка досадно: она будто разочаровалась в том, что он ее… не признал по-настоящему.

Да, возможно, ей хотелось, чтобы он узнал ее – узнал Веру, ту Веру, прежнюю Веру, а не ребенка. Ах, если бы хоть кто-нибудь, даже этот презренный человек, узнал ее, принял ее, понял, что она – это Вера!

Но она не могла, боялась, не позволяла самой себе признаться в этом желании.

Но уже не могла сдерживать себя.

Чувства захватили ее.

Она хотела, чтобы он перестал принимать ее за Катю. Она не Катя! И ей не нужны эти подлые игры, в которых ловок только он. Все эти хитрости чужды ее натуре! Она не умеет лгать, не умеет играть, как актриса, не умеет манипулировать, не умеет…

«Ты так похожа на свою мать».

А ей так хотелось выкрикнуть: «Да потому что я и есть она! Я Вера! Вера! Я – ВЕРА!»

Но разум ее был сильнее сердца, и здравомыслие все же укротило ее горячность.

Вера повернулась к нему, но ничего не сказала. Она ждала.

– Я подвезу тебя домой? – Но этот вопрос прозвучал утвердительно.

Вера кивнула.

Они молчали всю дорогу.

Неловкость разбавляло негромкое радио, которое обычно раздражало Веру, но не в этом случае. И хотя радио позволяло немного отвлечься от гнетущих мыслей, Вера, да и Никита тоже, не могла полностью расслабиться.

Они оба были скованны, как будто им обязательно нужно было о чем-то говорить, но у них не получалось.

Между тем гнев и все ему сопутствующие эмоции понемногу отпускали Веру. Ей больше не хотелось ругаться, спорить, доказывать. Будто она так тщательно рассматривала картину, как вдруг заметила загадочную деталь, без которой смысл произведения был неясен или же воспринимался иначе.