Плещущийся

Григорию Константиновичу очень хотелось выпить граммов пятьдесят, посидеть за столиком в одиночестве и потаращиться на улицу, полностью уйдя в свои мысли, но и противостоять такой жалостливой невербальной атаке Щавеля не было сил, поэтому он принял соломоново решение.

– Давай, Серёжа, по пятьдесят, но только по пятьде… – Гоменюк, не дослушав, понял, что победа на его стороне и радостно закивал. Он схватил деньги Лушпы и уже через минуту поставил перед щедрым сварщиком два пластиковых стаканчика с прозрачной жидкостью и две маленьких карамельки в слипшейся обертке.

– Быть добру! – Серега сказал свой любимый и единственный тост, чокнулся с Гендальфом стаканчиком и одним глотком выпил содержимое. Скривился, передернул плечами, ойкнул и покатал пальцем по столу свою карамельку, но закусывать ею не стал: мало ли, вдруг доброта Гендальфа сегодня безгранична и он захочет повторить процедуру.

Гендальф маленькими глотками выпил свои пятьдесят граммов, аккуратно развернул слипшуюся карамельку, положил её в рот и блаженно засосал, глядя куда угодно, лишь бы не на навязчивого просителя, как бы показывая, что халявный банкет закончен.

Уже через минуту Щавель почувствовал, что головную боль аккуратно накрывает знакомое ощущение первого опьянения, которое на «старые дрожжи» пришло восхитительно быстро. Словно гирю упаковывают в коробку с лебяжьим пухом. Прекрасное ощущение – мир стал свежее, и даже будто бы запахло морским бризом. Щавель тут же расплылся в довольной улыбке.

– Слышь, Гендальф, а что такое «оле-гу-нар-соль-скья-ер»?

Лушпа все так же не глядя на Серегу, подпер косматую голову рукой и выдал:

– Это, кажись, баба, которая про муми-троллей писала.

Словосочетание «муми-тролли» немедленно воскресило в памяти Гоменюка интригующую фразу «кот кота ниже живота», спетую мяукающим голосом.

– Так это вроде мужик, – сомневающимся голосом аргументировал Серега, пытаясь вспомнить, как выглядит Илья Лагутенко.

– Может, и мужик, – равнодушно согласился Гендальф. Он по-прежнему игнорировал визуальный образ Гоменюка и ждал, когда до него дойдет, что пора и честь знать.

Щавель был не таким тупым, чтобы не понять намека. Но и не таким тупым, чтобы не понимать простой расклад: раз жалостливый прием сработал с Гендальфом один раз, то можно им воспользоваться и второй.