Плещущийся

А главное, он всегда помнил кому из собутыльников, дошедших до состояния беспамятства, принадлежали определенные вещи: сумки, шарфы, барсетки, кепки, даже значки и пуговицы, оторванные во время праздничных возлияний.

– Здравствуй, Гендальф! – сказал Серега, и бухнулся на белый пластмассовый стул возле Григория Константиновича. Разница в возрасте Сергея не смущала – при работе на одинаковых тарифах и в одинаковых условиях считалось само самим разумеющимся обращаться к друг другу на «ты».

– Здравствуй, Сережа, – еще бодрым голосом ответил Гендальф и задал универсальный вопрос, который подразумевает что угодно: – Ну, как оно?

– Тяжко жить на свете пионэру Пете, – завел жалостливую песнь Щавель, всем своим видом демонстрируя ужасные муки. – Головонька бо-бо после вчерашнего.

Вид у него действительно был неважный. Лицо под цвет футболки, все в испарине, глаза страдальчески прищурены. Руки слегка подрагивали, поэтому Серега тут же спрятал их под стол.

– Ну, так похмелись, – Гендальф упорно делал вид, что не понимает, куда клонит Щавель. Мужик он был не жадный, но расчетливый. Серегу Гоменюка он знал уже два года, не раз вместе выпивали в общей компании, а потому отчетливо понимал, что если проявит жалость, то пятьюдесятью граммами не отделается.

– Так денег нет, Константиныч.

По отчеству Гендальфа называли редко, поэтому он сразу понял, что сейчас начнутся мольбы.

– Выручи ради бога, – Щавель использовал всю жалостливую аргументацию для достижения цели, – угости полтинничком, гадом буду – верну с получки, ты же меня знаешь.

Последний аргумент был враньем. Серегу знали в цеху как любителя угоститься за чужой счет, однако сам он угощал кого-то редко. Не по причине жлобства, просто деньги у него заканчивались, не успев начаться. Однако фраза «ты же меня знаешь» срабатывала на интеллигентной публике, которая в силу воспитания не считала достойным тут же перечислять, насколько хорошо ей известен проситель.

– Ну, ничо себе, – Лушпа причмокнул губами, закатил глаза и сделал паузу, которой мог позавидовать ведущий актер столичного театра, надеясь, что Серега прервет сейчас это неловкое молчание и уведет разговор в сторону. Но Гоменюк молчал и только смотрел снизу вверх на Гендальфа взглядом какающей собаки.