Купола в солнечном просторе

Не почитаешь – вот и загибаешься тут. Мать его в детстве недоглядела… Она, поди, пахала с утра до вечера тебя прокормить…

Задело за живое.

– Если такой хороший, – начал мне выговаривать, – почему сам здесь торчишь?

– Тоже, – говорю, – хватает грехов.

Все с гонором собрались. Который с матерными анекдотами, два дня дулся на меня, замечание ему сделал, и этот тоже ворчал.

Лежал ещё дед Борис. Семьдесят пять лет. Ногой маялся и всю дорогу умирал. Полежит-полежит, и начинает кладбищенскую песню: ой – умираю, ой – умираю! С полчасика постонет, отдохнёт и снова заводит шарманку – умираю.

Замучил всех.

Был в отделении хирург, фамилия как у знаменитого хоккеиста – Дацук. Ражий мужчина, халат по спецзаказу – чехол для шкафа. Килограммов сто двадцать в хирурге помещалось. Красномордый, голос громоподобный… И с юмором… В палату зайдёт, как гаркнет, аж лампочка замигает:

– Больные есть?

К деду Борису однажды шагнул, навис над кроватью:

– Что болит?

Дед в простынь вжался, испуганно выдавил из себя тоненьким голоском:

– Нет, ничего не болит!

Сразу умирания улетучились.

Испугался, начни жаловаться на боль в ноге, Дацук сгребёт, в операционную утащит и без наркоза отпилит конечность, не успеешь и ойкнуть.

Я возликовал – наконец-то дед Борис замолчит. Часа два тихо было в его углу, а потом снова начал умирать.

Совсем другое дело в коридоре лежать. Володя такой человек, что никакой спеси, гонора, обид, негатива. У меня нога заноет – настроение портится, а у него вообще ног нет… И не унывает… То и дело повторял: посмотрим, сказал слепой, как будет плясать безногий!

Отказался я перебираться в палату.

– Мне, – говорю, – и здесь нормально – свежий воздух, сквознячок… А в палате душно…

Лучше, думаю, с бездомными рядом, меньше грехов…

В конечном итоге меня записали в одну компанию с ними. Дескать: рожей не заразился, а мозги точно от общения с бомжами набекрень съехали. Вместе с Володей и Таней выписали. Два года назад в этой же больнице двадцать один день лечили.

Тут через восемь дней завотделения подходит: всё – выписываем. Я повозмущался, он внял моим требованиям, оставил на четыре дня, потом опять забыл, что я не бездомный… У Володи с Татьяной вообще раны конкретные, казалось бы – лечить и лечить, а их на выход. Они слова в свою защиту не сказали.

Говорю заведующему отделением:

– Ладно, я домой. А Татьяна куда?

– Её болезнь в такой стадии, что в домашних условиях нормально лечится.