Черное солнце

 – Мы говорили об этом столько раз! Это не твоя вина! Не твоя!

Обняв ее, он нервно выдохнул, крепче сжимая Агну в объятьях. Так, словно хотел собрать ее в одно целое, и цельность эта зависела лишь от силы его рук. Кайла, выглянув из кухни, смущенно посмотрела на них, и, встретившись взглядом с Кельнером, кивнула, давая понять, что завтрак готов. Ему пришлось отпустить Агну, но во взгляде, которым он посмотрел на нее, идущую на шаг впереди, смешались горечь, стыд и что-то вроде пары капель облегчения.

Завтрак прошел в молчании, под звон столовых приборов фирмы «Золинген».

Тяжелые, с позолотой, они вызывали улыбку и восхищение, их было приятно держать в руках, а красота, с которой они были сделаны, будила смутную надежду на то, что люди, способные ее создать, не способны на нацизм.

Положив белую салфетку на край стола, Агна отодвинула стул.

– Я хочу поговорить с тобой вечером.

Она поцеловала Харри, и направилась к двери, но, не дойдя до нее нескольких шагов, остановилась, поворачиваясь к нему.

– Напомни, что ты сказал про меня в доме мод фрау Гиббельс?

– Что ты в больнице, – последовал быстрый ответ.

– И больше ничего?

– Ничего, я не говорил, что… – Кельнер замолчал, не зная, как закончить фразу.

Но этого и не потребовалось, потому что Агна коротко кивнула, сказала «спасибо», и вышла из дома. А Кельнер снова остался в столовой, как в тот самый день, когда после мелкой ссоры, за которую он себя до сих пор не мог простить, она точно так же, как сейчас, села в машину и поехала на работу.

Только платье на ней было другое. И ребенок был жив. И Эдвард еще не предал ее.

С той ночи, которую Харри провел с Ханной, прошло несколько недель. Его можно было бы счесть педантом, но дело было не в этом, – он считал время по привычке. Но если бы его спросили, зачем он это делает, вряд ли бы он смог ответить. После ночи в Холодном доме он больше не встречался с Ланг, и она перестала искать встреч с ним, что привело его к мысли о четком плане, который был у нее относительно него.

Мысль о том, что его использовали, мало занимала Милна: в конце концов, в этом он с Ханной был на равных.

Но все прошедшее с тех пор время показало Эдварду то, о чем он не мог забыть: он предал Эл. Неумолкающий стыд, следующий за этим фактом, бил в его памяти и сердце нудным и мерным колоколом, не разрешая забывать и о том, когда именно он предал Элис. Не желая скрывать правду он, тем не менее, все чаще откладывал признание.