Игроман-С

Еще два точнейших удара под дых надеждам Ивагина с интервалом в семь минут нанесли греки Лимниос и Пелкас, забившие голы в ворота московского клуба. 3:2 –такой счет в пользу греков горел на табло стадиона в Салониках, когда команды ушли на перерыв после первого тайма. Играть оставалось еще 45 минут, а Антона Ивагина словно парализовало.

Бревном он вытянулся на старом диване. Руки и ноги его дрожали, лишь мозги судорожно работали, ища ответ на простой вопрос: «Как же так, я ведь задницей чувствовал, что мой «Спартак» должен сегодня победить?».

Лучик надежды в окошке комнатушки Ивагина забрезжил за 20 минут до конца матча в Салониках, когда на стадионе «Тумба» к одиннадцатиметровой отметке подошел спартаковец Промес. И не забил пенальти.

«Ах ты, тумба-юмба голландская», – выругался в сердцах Антон.

«Спартак» проиграл.

«Господи, что же я скажу теперь Кате? Как верну деньги ее родителям, зачем я зарядил лимон на дохлый «Спартак», – последнее, о чем подумал Антон перед тем, как забыться в тревожном сне.

Глава вторая

Охранник Ивагин, ты убит!

В детстве Антохе Ивагину снился один и тот же кошмар. Конечно, не каждый божий день, а после нервного перенапряжения.

Например, пьяного дебоша отца, который работал охранником на рынке. С пятницы на субботу кулаком от бати доставалось не только единственному сынку, но и жене, маме Антона.

Мама всю жизнь проработала в Димитровграде в школьной библиотеке и приучила сына к чтению, как она говорила, мудрых книг.

– Почему отец меня бьет, когда выпьет, будто я ему не родной, а если трезвый, то говорит, что любит? – однажды спросил маму Антон.

Она отвела глаза в сторону, а ответ предложила поискать в повести Максима Горького «Детство», в том месте, где дед Каширин порол своих внуков по субботам для их же пользы.

Была ли польза в побоях – Антошка сомневался, но отца боялся до жути.

– Зря что ли книг полон дом, а ты не можешь даже по литературе стать отличником! Да я лучше сожгу их к чертовой матери, хоть Пушкина, хоть Достоевского, хоть Хемингуэя, если сын смотрит в книгу, а видит фигу, – ревел пьяный отец.