Перстень Рыболова

Очнулся Гессен оттого, что кто-то трепал его за плечо.

– Вставай, вставай, жив? – над ним гундосил монах, глядевший за часовней.

– А? – Гессен оторвал голову от скамьи.

– Вставай, – повторил тот. – Плохо тебе?

– Я здесь… долго? – Гессен протер глаза.

– Почем знаю, пришел, а тут ты лежишь лицом в скамейку, – бурчал монах. – Думаю, поди, плохо стало…

Он продолжал бухтеть под нос, обходя часовню с веником, а Гессен всё не мог прийти в себя. Шарил по скамейке, но зеркальца не было.

– А старик где?

– Какой еще старик? Не было тут никакого старика.

Окромя меня.

– Приходил свечу зажечь, – нетерпеливо продолжал Гессен. – Высокий такой старик, в зеленой мантии!

– Не было никакого старика, – повторил монах. – Я пришел, а ты лежишь, лицом в скамейку… – и снова зашуршал веником.

Голова шла кругом, сердце колотилось. На мгновение показалось, что оно выскользнуло наружу и теперь горячо колотилось о грудь. Чувство было таким сильным, что Гессен ощупал себя: пальцы схватили что-то маленькое, раскаленное.

В ладони лежал медальон, тот самый – Гессен и сам не заметил, как надел его на шею. Змейка дрожала и переливалась зелеными сполохами. Мальчик резким движением сунул ее на свет. Но змейка тут же померкла. Гессен держал руку под оконницей, но медальон молчал.

– Если худо, так я водой побрызгаю, – снова раздалось над ухом. – Холодненькой водой, а то свалишься в лесу… Лежал с чего-то лицом в скамейку…

Гессен вышел из часовни. От яркого света он зажмурился, а когда открыл глаза, увидел, что солнце уже перешло за полдень.

Подсвечники были пустые, вычищенные. У монаха бесполезно спрашивать, опять за свое примется…

Неужели и впрямь никакого старика не было? А сам Гессен не выспался, присел на скамью, задремал, да и привиделось. Но он так ясно ощущал в руках это зеркало, ладони помнили холодок оправы. И странность, которую он понял только сейчас – форма зеркала.

Он держал в руке осколок того самого, что когда-то разбилось в страшной каморке.

Внизу, в кромешной тьме, вздыхало море, а над головой глухо шумели сосны.

Столько лет накатывал на берег прибой и раскачивались вершины сосен, что звуки эти, казалось, корнями вросли в Храмовую гряду. Но теперь от этого шума было неспокойно, и бередила душу тревога.

По склонам Горы зажигались огоньки. Арвельд, не отрываясь, смотрел на них. Может статься, сегодня видит их в последний раз. Спину припекало: это Гессен развел костерок в каменной чаше, чтобы согреться.