Полное собрание сочинений. Том 15. Война и мир. Черновые редакции и варианты. Часть третья

: <С тем свойственным ему безумием> Он с безрассудным упрямством <поддерживал при всех допросах, которые ему делали> <продолжал говорить, что он не скажет, кто он такой, и вследствие этого положение его в плену> на первом допросе, который ему делали, продолжал говорить, отрекаясь от всякого намерения поджигательства. Так как он не хотел сказать, кто он такой, он содержался в плену наравне с низшим сословием русских пленных.]

В разоренной и сожженной Москве, в дурную и холодную погоду, начавшуюся в сентябре,[96 - Зач.: было так же ужасно, как] он испытал почти крайние пределы физических лишений и страданий и ужасов, которые может переносить человек.

Но, благодаря своему сильному сложению и здоровью, <которого он не знал до сих пор,[97 - Зач.: и благодаря гордому сознанию того, что от его воли завиcело бы улучшить свое положение, открыв французам, кто он такой,] он переносил все эти страдания лучше многих из своих товарищей по плену>. И эти-то страдания и в особенности тот ужас смерти, который он испытал в плену, и заставили его в это короткое время пережить столь многое[98 - Зач.: и совершенно невольно для него изменили весь его взгляд на жизнь.] и дали ему то спокойствие и довольство собой, к которым он тщетно стремился прежде.

Он долго[99 - Зач.: бился] в своей жизни искал с разных сторон этого успокоения, согласия с самим собою, того, что так поразило его в солдатах в Бородинском сражении, он искал этого в филантропии, в масонстве, в рассеянии светской жизни, в вине, в геройском подвиге самопожертвования, он искал этого путем мысли и все эти искания и попытки обманули его.

И он, сам не думая о том, получил это успокоение и это согласие с самим собою только через страдания физические и нравственные, через ужасные полчаса, которые он провел с мнимыми поджигателями на Девичьем поле.

Вот как это было.

В первый день офицер и солдаты, взявшие Пьера, обращались с ним на гауптвахте сомнительно, почтительно и враждебно. Еще чувствовалось в их отношениях к нему и сомнение о том, кто он такой – не очень ли важный человек – и враждебность вследствие их личной борьбы с ним.

Но в тот же вечер, как слышал Пьер от солдат и пленных, и офицер и караульные увлеклись грабежом дома гр. Каменского, на который, как и вообще в то время в Москве, стоило одному человеку наложить руку, чтобы стая других французов же увлеклась тем же.