Повести

– Нет, решительно нет; по крайней мере, я не вижу, – отвечал он более спокойным тоном, – это необходимо, и я должен покориться закону необходимости.

– Необходимость? И, полноте, Андрей Павлыч! может быть, на вашем языке это так зовется, а попросту-то, знаете ли, как называется подобный закон?

– Позвольте узнать, – сказал он, насмешливо улыбнувшись.

– Да просто, трусостью.

– Что ж, коли хотите, я с вами не совсем несогласен…

– А! вот как!..

– Да, потому что дело не в слове, а в понятии, которое оно выражает.

– Стало быть, вы просто трус, Андрей Павлыч!

Он смутился; но это смущение было так мгновенно и так быстро уступило место самому твердому спокойствию, что нужно было вглядываться в его лицо с таким напряженным вниманием, с каким я вглядывалась, чтоб заметить эту краску, которая на одну минуту показалась и скрылась на щеках его.

– Коли хотите, – сказал он, – есть разница между обыкновенным трусом и человеком нравственно обессиленным вследствие горестного сознания невозможности и даже неразумности борьбы с необходимостью.

– Итак, все кончено между нами, Андрей Павлыч, и мне нужно будет выйти замуж за Гурова?

– Ах, боже мой! право, я не знаю! Как же я могу что-нибудь сказать вам за или против?

– Да нет, скажите, мне нужно. Чего же ждать? чего жалеть?.. уж лучше разом кончимте разом, Андрей Павлыч! Это последняя моя просьба; вы будете спокойны, я не стану вам больше надоедать…

И я чувствовала потребность выйти из этого тягостного положения, разрешить хоть чем-нибудь эту неизвестность, а вместе с тем желала отдалить приближение роковой минуты и как смерти ждала и страшилась его ответа.

– Ах, чего вы от меня требуете, Татьяна Игнатьевна! – сказал он, спустя несколько секунд, – в свою очередь, спрошу я у вас, – неужели вы из всех моих разговоров ничего не поняли? неужели ваше чувство так закрыло глаза вашему рассудку, что вы не видите, что меня мучит, какой червь гложет мое сердце?.

– Так вы меня любите? – спросила я.

Он молчал.

– Что ж, не любите вы меня, Андрей Павлыч?

Но он опять не отвечал на мой вопрос; наконец мне не стало более силы, глухое рыдание невольно вырвалось из груди моей, и, едва удерживаясь на ногах, вышла я вон из беседки.