Повести

– Ах, Татьяна Игнатьевна! зачем же смеяться над тем, что составляет и счастие и несчастие, и славу и позор человека?

– Скажите просто – несчастие и позор. Зачем тут примешивать славу и счастие?

– Затем, что оно так на деле, Татьяна Игнатьевна; затем, что я не могу жить иначе, нежели живу, рассуждать иначе, нежели рассуждаю. Коли хотите, я первый соглашаюсь с вами, что рассудок и один рассудок – это односторонне, это неполно, да в таком-то полубытии, в таком-то противоречии рассудка и жизни и заключается источник всего моего счастия и всего моего несчастия.

Разве я виноват хоть сколько-нибудь в этой односторонности? разве я виноват, что рассудок мой противоречит чувству, а не умеряется им?.. ведь меня не спрашивали, какие условия жизни желал бы иметь я, когда родился я на свет; мне заранее дали уже готовые условия, готовую средину, для меня же собственно предстоит только одна забота – забота, как приспособить жизнь свою к этой односторонности, как вынесть из нее возможно меньшую сумму зла.

– И вы… устроились, Андрей Павлыч?

– Да; по крайней мере, я старался…

– Верно, вы много старались, что так блистательно успели в этом?.. и вы довольны собою?..

– Кто же вам говорит, Татьяна Игнатьевна, что я доволен своим положением? зачем приписывать мне мысли, которых я никогда не имел? И не доволен, да будь доволен – что ж с этим делать?

– Да, в самом деле, делать нечего. Ну, и односторонность-то эта – кто же в ней-то виноват, Андрей Павлыч?

– Ах, боже мой! да как же мне объяснить вам? это так уж есть, это в воздухе.

– Следовательно, уж и помочь этому нельзя, стало быть, нечего и говорить об этом! Так, что ли, Андрей Павлыч?

Он задумался и долго не отвечал мне.

– Да что ж делать, что предпринять мне? Научите меня, Татьяна Игнатьевна, если можете! Чем же виноват я, что беспрестанно ускользает от меня эта середина, которой я добиваюсь? что ж делать, если нет другого выхода – или быть вечным юношей или преждевременным стариком, или сжечь и разрушить, или оледенить и заморозить все…

И он сказал это с видом такого глубокого отчаяния, что слышно было в звуках его голоса, как тяготило его самого это безвыходное противоречие; но я как-то зла была в эту минуту, я чувствовала потребность вылить наружу всю желчь, которая мало помалу накоплялась в сердце моем.

– Итак, решительно нет для вас никакого спасения, Андрей Павлыч? – сказала я.