Поумнел

 – Немного и постарел-то…

– Так как же, дяденька, – расспрашивал Гришка, – враки это все или такое с ним истинно попритчилось?

Ефим тихо улыбался, повернув голову в их сторону, но сам в разговор не вступал. И он слыхал кое-что в таком роде про Гаярина, но не любил зря болтать.

– Это точно, – выговорил Ванька и забавно тряхнул головой.

В нем виден был большой добряк, и он только смотрел "михрюткой", а в его подслеповатых глазах проглядывала смекалка и даже юмор.

– Надо так сказать, это верно, – продолжал он уже гораздо посвободнее.

– А что? – смешливо спрашивал Гришка.

– Да по-мужицки одеваться учал, и как следует – рубаха, портки… Чуть сенокос али жнитво – ремешок на голову взденет и пошел сам косой отмахивать. Однако жив этом его ограничили… Потому присмотр был строгий.

– Вот оно что, – как бы про себя вымолвил Ефим, не проронивший ни слова.

– Строгий… – протянул Ванька, – то и дело исправник наезжал.

– Значит, и до мужиков был хорош?

– Известное дело, паря, коли сам таким манером…

– Ну, теперь, любезный друг, косить не пойдет в ремешке, – выговорил вполголоса Ефим и поглядел на одно из окон розового дома.

– Извозчик! – сзади из переулка раздался крик и так внезапно, что даже Ефим вздрогнул.

Оба лихача враз ударили вожжами и покатили вперебивку на зов.

Ванька так и остался с недоконченным рассказом про барина, жившего в розовом доме.

Барин нашел в передней, кроме двоих лакеев во фраках при белых галстуках, еще какого-то малого, вроде посыльного или артельщика.

Пока один человек снимал с него легкую, очень дорогую ильковую шубку, другой доложил тоном дрессированного лакея, что нынче редкость, особенно в провинции:

– Из правления, с депешей, Александр Ильич… Сейчас принесли.

– После меня принесли? – спросил барин и, не снимая шапки, поглядел на адрес телеграммы и вскрыл ее тут же.

На его лице, бледном, очень тонком, с красиво подстриженною черною бородою, разделенною на две пряди, и в темно-серых острых глазах не выразилось ничего: ни досады, ни беспокойства. Только на белом, высоком, но сдавленном лбу, где плоские, лоснящиеся волосы лежали еще густою прядью, чуть заметно обозначилась одна линия, над самым носом, крепким, несколько хрящеватым, породистым.