Полное собрание сочинений. Том 13. Война и мир. Черновые редакции и варианты

Он за сто шагов перед князем снимал шапку, не надевши ее иначе, как по приказанию князя, и не иначе называл князя, как «ваше сиятельство». Князь же говорил ему «ты» и называл его Михаил Иванов. Князь в продолжение восьми лет был вполне доволен своим управляющим за его учтивость, ловкость, понятливость, порядок и строгость к народу. Действительно, надо было только видеть, как Михаил Иванов в былое время своего управления, как он почтительно, но твердо нагибаясь, стоял перед князем, впиваясь в него глазами, и, выслушивая каждое слово, приговаривал всегда одинаковым тоном: – Слушаю, ваше сиятельство, – и как потом, возвращаясь домой к народу, потирал лысину или поправлял усы, или, засунув руки в карманы, выставив грудь и преобразившись совсем в другого человека в своем прикащицком флигеле, выходил к народу и толково, неторопливо и споро распоряжался.

Надо было только видеть его в этих двух положениях, чтобы понять, какой ловкий,[348 - Зачеркнуто: молодой и вполне русской] сметливый молодчина был этот Михаил Иванов. Жена его была[349 - Зач.: тихая баба] крикливая баба, пекшая отличные пироги и варившая вкусную прикащицкую кашицу, и мывшая и одевавшая троих детей. Князь прогнал его за то, что в прошлое воскресенье Михаил Иванов позволил себе приехать из города в нетрезвом виде и с колокольчиком, что особенно ненавидел князь. Князь прогневался и велел ему убираться.[350 - Зач.: Хотя князь и раскаивался в своем решеньи, взятом в минуту горячности, он уж не мог отменить его.]

Михаил Иванов явился с тем особенным, жалким видом преступника, идущего на казнь, который обыкновенно имеют люди, прогнанные с места, до тех пор, пока они еще имеют отношения с прежними принципалами.

Этот вид выражался и в его приглаженных низко висках, и в ненафабренных но обыкновению усах, и в особенной круглости спины, и в тупом положении ног.

– Ваше сиятельство изволило приказать явиться? – сказал он мягким, искательным и столь почтительным тоном, что он, казалось, этими простыми словами выражал свою вечную готовность всегда и везде раболепно служить и покорствовать князю и ни в чем никогда не сметь упрекнуть его.

Он видимо не робел, хотя и умышленно унижался, и был убежден, что он съумеет обезоружить князя.

– Дда, – сказал князь, тотчас же смягчаясь. – Ты еще не уехал?

Несмотря на складку между бровей, Михаил Иванов знал, что князь уже теперь[351 - Зач.: скорее в хорошем, чем в дурном духе] не опасен, потому он смело, как будто в душу влезая своим голосом, продолжал.