Полное собрание сочинений. Том 13. Война и мир. Черновые редакции и варианты

Ну, что наш больной?

Позоровской сделал только знак головой и губами, знак, означавший самую плохую надежду.

– Я очень любила его и он любил моего Борю – он ему крестник, я бы желала его видеть.

Позоровской, светский человек, дипломат, занимавший одну из высших должностей в Петербурге и сам приехавший за тем же, за чем и княгиня, тотчас понял.

– Не были бы тяжелы ему такие разговоры теперь, – сказал он. – Подождем до вечера, доктора обещают кризис.[694 - Зачеркнуто: Я не могу]

– Нельзя ждать, любезный князь, женщина нужнее бывает в эти минуты, чем кто бы то ни было.

Безухой[696 - Зач.: был екатерининской вельможа] лежал в кабинете в волтеровском кресле. Около него стояли табакерки с портретами и лекарства, он тяжело дышал и испуганно оглядывался. Он боялся не смерти, но того, что найдет приговор смерти в глазах других. В комнате была бывшая гувернантка его дочери, француженка, исполнявшая уже давно в доме неопределенную роль лектрисы.

– Не хочу я пить этих гадостей. Лорен (петербургский доктор) точно так же ничего не знает, как и они, – говорил он ей. Ее ловкие, белые руки так же тихо и ловко заткнули склянку, как и открыли, и она отошла.

– Как угодно, князь. Не хотите ли чего?

– Одного хочу, – прохрипел он, – чтобы никого ко мне не пускали – особенно этого пролаза кнезь Василья. И зачем он приехал?

В это время дверь тихо отворилась и показался чёрный кружевной чепец и грустное лицо княгини.

– Можно? – Больной подернулся.

– Кто еще?

Княгиня вошла. Ей было далеко итти до кресла, комната была очень велика. Она шла медленно, не на цыпочках и не на всей ноге, но не слышно. Покуда она шла, больной успел и пристально зло посмотреть на нее, и отвернуться, и снова встретить ее приличным, ежели не ласковым, то равнодушным взглядом, спрашивавшим «что вам нужно?». Он умирал, но все условия света были для него так же неизбежно обязательны, как прежде.

– Извините меня, княгиня, что я не встаю. Мне плохо очень, видите, – он показал распухшие, белые, глянцовитые кисти рук.

– Ах, что вы? Ну что же? – Она оглянулась и неприятно встретилась глазами с француженкой.

– Моя garde malade.[697 - [сиделка.]] – Княгиня села.

– А мне сказали, что вы очень плохи, вы свежи, полны, – говорила она.

Больной взял и поднял быстро широкой рукав кафтана. Голая рука была[698 - Зач.: страшно худа выше] опухла около локтя.