Шут и трубадур

Женщины в заляпанной вином одежде бродили, как сомнамбулы, натыкаясь на слуг, – те не спеша подбирали упавшую посуду, приносили новые кабаньи туши взамен обглоданных и меняли догоревшие факелы вдоль стен… И над всем этим царил гулкий победоносный храп рыцарей, в борьбе с вином павших, но не побежденных.

Граф Роберт Лев, ворвавшись со своей свитой в это сонное царство, не оставил от тишины и покоя даже следа. Тишина и покой просто не могли существовать с ним рядом. Если бы он ворвался на кладбище с таким же диким ревом: «Вина!», в сопровождении звякающих оружием, хохочущих и сквернословящих рыцарей, должно быть, даже покойники повыскакивали бы из могил: самые робкие – чтобы удрать от греха подальше, те, что побойчей, – чтобы принять участие в сатанинском бешеном разгуле.

Роберт Лев, не глядя, швырнул факел слуге, пробился, как ядро, сквозь толпу слуг, пнул собаку, усадил своего гостя на могучую скамью, отполированную задами многих поколений рыцарей, и сам шлепнулся рядом.

– Вина!!! – снова проорал он, в то время как остальные рыцари, ввалившиеся в дверь или выбравшиеся из-под стола, тоже торопливо рассаживались на скамьях.

Слуги мигом наполнили кубки графа и его гостей – из таких кубков вполне можно было бы поить верблюдов и лошадей.

– За здоровье странствующего рыцаря Кр-ристиана Р-рэндери! – крикнул граф, перекрыв этим воплем лай собак, крики шутов, визг женщин и звуки поцелуев; опрокинул кубок себе в глотку, а остатком вина ополоснул разгоряченное лицо.

– За здоровье гр-рафа и ваше, добрые р-рыцари! – гаркнул в ответ гость (от его хриплого рыка закачалось пламя факелов, а все собаки удивленно примолкли) – и выхлебнул кубок почти залпом, а потом ухватил с блюда кусок кабаньего бока.

Те, кто знали имя странствующего рыцаря, объяснили тем, кто оставался в замке, какой знаменитый рыцарь и трубадур пирует сейчас вместе с ними, и все дружно прокричали, поднимая полные кубки:

– За здоровье рыцаря Кристиана Рэндери!

И веселье пошло на славу!

Рыцарь Фата-Морганы, должно быть, долго постившийся во время длинного пути, ел за двоих, пил за четверых и рассказывал за шестерых, причем от его голоса подрагивала посуда на столе, а женщины взвизгивали и зажимали уши ладонями, хотя и привыкли здесь к нетихим голосам.