Одиссея. Песни IX-XII

В бесстрашном сердце я замыслил приблизиться,

выхватить острый меч, висящий в ножнах,

нащупать, где печень прикрыта грудною клеткой,

нанести удар, но другой удерживал помысел:

тогда бы мы погибли неизбежной смертью,

ведь мы не смогли бы сдвинуть руками камень

огромный, который стоял в высоком проеме.

Проливая слезы, ждали бессмертную Эос.

Розовым проблеском ранняя Эос явилась.

Он развел огонь, передоил, как должно, стадо

и подложил сосуночка под каждую матку.

Когда наконец поспешил завершить работу —

снова схватил двоих и приготовил кушанье.

Позавтракав, вывел наружу тучное стадо,

легко отодвинул огромный камень и снова

установил в проеме, будто колчан закупорил;

присвистнул и тучное стадо направил в горы.

Я остался в пещере обмысливать злобно

расплату, лишь бы Афина вняла молитве.

Лучшим представился в сердце замысел этот:

возле загона лежала циклопья палица,

огромная – зеленый ствол маслины, срубленный,

чтобы носить, подсохший, на вид подобный

мачте на двадцативесельном, черном судне,

широком, грузовом, плывущем по морю,

таким он казался – в длину и в обхват – огромным.

Я подошел и отрубил не меньше сажени,

спутникам приказал обтесать обрубок.

Они всё исполнили, а я заострил обрубок,

приблизившись, затем острие обуглил

в пламени, спрятал его под кучей навоза,

который во множестве лежал в пещере.

Заставил кинуть жребий – кто посмеет

взять и воткнуть обрубок в глаз циклопий,

когда подступит сладостный сон к чудовищу.

Четверо были избраны (этих спутников

я выбрал бы сам), а пятым меня избрали.

Вечером он возвратился; тучное стадо,

прекраснорунное, загнал в широкую пещеру,

не оставил снаружи, на глубоком надворье, —

своим ли помыслом или бог приневолил.

Камень поднял высоко, установил в проеме,

расселся, подоил, как должно, овец и козочек

блеющих и подложил сосуночка под каждую.

Когда наконец поспешил завершить работу —

снова схватил двоих и приготовил кушанье.

Я приблизился, стиснув деревянную чашу,

в которой вино чернело; промолвил циклопу:

«Вот тебе, выпей, ведь ты вкусил человечины, —

узнаешь, что за напиток на судне хранился.

Возлиянье принес для тебя, в надежде, что сжалишься,

отошлешь домой, но вынести твое безумство

невозможно. Жестокий, кто из людского множества

приплывет к тебе, ведь ты поступил неправедно?»

Так я сказал.