Виола

 – Во все времена быть поэтом означало нести своего рода бремя, если угодно, тяжкий крест! Поэт не только не должен утверждать своё поверхностное «я» за счёт творимого им стихотворения, но должен умертвить его, чтобы стать частью чего-то большего и гораздо важного, чем он сам… Правда, особая необходимость в как таковом признании давно улетучилась и утратила, как мне кажется, всякий смысл, – юноша потёр вспотевший лоб и с той же горячностью продолжил:

– Да и кому, по-вашему, оставлять «памятники красоты»?! Даже если допустить, что таковые имеются, где гарантия, что их не смешают с грязью сразу же после вашей смерти?.

Для Соловьёва подобная манера была вполне свойственна, учитывая его вечно сомневающуюся натуру. Бывало, он начинал о чём-то углублённо и изящно говорить, но тут же ставил многоточие и замолкал, будто становясь безмолвной птицей, которая пропела свою трель и более не в силах возвысить голос.

– А о чём пишете вы?! – его глаза блеснули. Юноша с неподдельным интересом наблюдал за выражением лица собеседника.

– Я? – воскликнул студент с таким удивлением, точно рядом был кто-то ещё, более достойный для подобного рода вопросов. Справившись с лёгким волнением и немного помедлив, он ответил:

– На данный момент я просто одержим историей Древнего Иерусалима, а точнее, меня давно интересует фигура царя Соломона… Да, я пишу о той любви, которая сильна как смерть… Но пишу, вероятнее всего, в стол!

– Хм… как интересно! Сразу вспомнились слова из повести «Гранатовый браслет» Александра Куприна: «Любовь должна быть трагедией.

– Да, конечно… – несколько протяжно ответил Салманский, снова присев на скамью.

– А почему, собственно, в стол? – незамедлительно продолжил Соловьёв, слегка заволновавшись.

– Скорее, не всякий поймёт! – Салманский усмехнулся, потёр замёрзшие ладони и спрятал их в карманах. – Кстати, а вы что преследуете в творчестве? Какова ваша основная идея?..

– Красота! – не моргнув глазом, ответил собеседник.

– Красота?!

– Да, да! – стремительно продолжал поэт. – Вы не ослышались, как бы это пафосно ни прозвучало, я служу именно Ей, а остальное для меня не имеет принципиального значения.