Прощальные вспышки Родины

Почему взрослые решили, что какой-то мальчик, нарисованный этой блестящей холодной доской, всегда одинаковый, есть я? Я совсем не он, ничуть! Я всегда разный! Я хорошо помнил, как я был огромной прекрасной собакой с белыми клыками, холодным носом и обжигающим дыханием. Я хорошо помнил, как я был одуванчиком. Если зеркало действительно показывает меня, то там должен быть этот веселый полет в громе и ветре! Где он? Почему его нет в зеркале? Я был лошадью, и в то же самое время я был мухами над ней, и мягкой, пыльной дорогой, и кнутом – тоже… И этот дядька в булочной… Я стеснялся смотреть в лицо взрослым, но он, доставая из кармана деньги, выронил ключи, я поднял их, подал ему, мы с ним встретились глазами – и я потерялся, не смог сказать, где я, а где он… И цветы в букете… Иногда я становился цветком среди них, тогда я много узнавал про моих соседей – иные из них мне нравились, а другие – нет…

И это стекло… Час назад мы клеили кресты на оконные стекла.

Вчера к нам зашел дворник и сказал, что Советская Власть велела вырезать из газет широкие косые кресты и наклеить их на окна. Тогда при бомбежке эти кресты, может быть, удержат на себе осколки стекол, и стекла не разлетятся по комнате и не поранят нас.

Мама была на работе, а мы с бабушкой клеили эти кресты, и я стал стеклом – это никогда не зависело от меня, кем я вдруг становлюсь. Я был прозрачный и благодарный, потому что меня любили и заботились обо мне. Внутри меня было две трещины, и я показывал бабушке, куда лучше наклеить кресты, так чтобы они скрепили эти трещины, но она не поверила мне и наклеила их совершенно в другое место…

Я подошел к зеркалу.

На моей груди от плечей до живота явственно белел этот широкий косой крест.

– Я был стеклом, – сказал я маме. – Вот крест и остался на мне.

– О господи, – сказала моя мама. – Этого нам только не хватало…

Назавтра во дворе ко мне подошла эта девочка. Она жила в квартире под нами, и ей тоже было лет пять или шесть.

Когда я смотрел на нее, мне казалось, что если бы я смог слиться с ней, стать с ней одним неразличимым целым, я наконец исчез бы навсегда и что-то очень хорошее случилось бы с нами обоими и с целым миром.

Но я понимал, что этого никогда не будет.

– Спорим на американку! – сказала она мне. – Я уже у всех мальчиков во дворе выиграла американку! Ты тоже будешь моим рабом!

Это был серьезный спор – проигравший должен был исполнить двадцать четыре желания выигравшего, по сути становился его рабом.

– Рабом! – согласился я.