Два голоса, или поминовение

Дымные, смрадные окна Европы бить,

плющить гнилые мозги, как танк,

Триумфальную арку на части нещадно рассечь,

костями своими бесстыдно играть «ва-банк»,

сердцем – ракетой красной – душный воздух

пронзить,

смирительную рубашку Правды сорвать

с обезумевших плеч.

«Мечта отрубленной головы» —

(эту фразу, конечно, знаете вы) —

слушайте!

В моей отрубленной голове

разноцветный гуляет ветер,

играет музыка

низвергающегося космоса —

и никогда не заходит солнце мое,

чудесное, как цветы

лотоса,

чистое, как слеза,

яркое до слепоты.

Приду один

и встану

там,

перед веков эшафотом.

Если хотите, я брошу вам

в морды пригоршни слов,

как блестящих злотых.

Если хотите,

я обнажу свой крик, как открытую миру рану,

и мысли мои табуном, как безумные кони,

пусть мчат стремглав через мост

от погони.

Я ракета,

летящая с чёрных звёзд.

* * *

Закрылся день – заплеванная корчма,

ночь в мир помои выплеснула из кухонь.

Целуйте, пьяницы, в косой фасад дома,

кидайтесь фонарям на шею, как потаскухам!

Взглядом сфинкса сверлили зрачки синема и кантин,

по бульвару шатались химеры в шляпках с ярким

кантом,

из скрижалей Моисеевых понаделали карты вин,

и всякая извозчичья кляча выглядела Росинантом.

Я выехал из города последним поездом.

Резко голос ее «на помощь!»

звал.

Толпа выла,

ревела,

била в гонги.

В горящем доме

матчиша

бал.

Смутные призраки.

В крови пожар.

Порыв.

Гигантский радиоаппарат

изрыгал искорки,

газ пылал,

давил пар.

У меня был билет до белого океана,

но поезд встал на пустой станции,

и вновь видел я ночь, нагую и пьяную

от вина хищных акаций.

Но я знал, покуда стоп-кран не пресек колес разгон,

что будет радости буря и теплый дождь заплещет.

Из стеклянного спального солнце выпрыгнуло

на перрон

и пылкое сердце зажало в жгучие клещи.

Слушай.

Не надо слов.

Нет ни завтра еще, ни вчера уже нету.

Гляди: из флаконов бумажных цветов

вырастает цветистая нива.

Знаешь? От больной пропойцы-ночи

я сбежал, как из сумасшедшего дома.

Тут светят солнца в огарках на стойке буфета.

Прямо – как в этих словах намолчанных,

сладко – в мелодиях многоголосого гомона.

* * *

Есть печали, как первые грёзы младенца,

бестелесные, тонкие – сесть и заплакать:

мёртвой осени тени плывут через сердце

и глядятся в окно, запотевшее в слякоть.