Два голоса, или поминовение

Но что это? Как это?

Рухнули с треском дверцы огромного шкафа,

с полок, из фолиантов, кодексов и актов

параграфы посыпались на пол.

Лопнули пандекты разбухшие,

и ринулись на стол и на ска?мьи

рои отвратительных мушек

и червей с двумя хвостами.

Замер зал, молчанье все глуше,

вдруг крики: «Где выход? Спасите!»

Но поздно! Уже наползают и душат

рои этих мух омерзительных!..

Лезут черные, короткие, продолговатые,

вползают одна за другою в рот глистом.

Идет меж них перекличка: сотый, сто пятый,

сто пятьдесят шестой.

Сидят уже тучей на каждом предмете,

в коридоры и в залы ползут без конца.

И вдруг на судью я взглянул и заметил:

у него параграф вместо лица!

Задрожал, побледнел прокурор

(прокурорская лирика нам знакома!),

когда судье он шепнул: «Приговор!» —

не знал, по параграфу – по какому.

Из себя не могу я выжать ни слова,

горло мое крючками сжато

параграфа пятьдесят второго

и сто пятьдесят девятого.

Параграфы петлей затянули шею,

параграфы камнем на голову падали,

параграфы распухали, жирея,

вскормленные беззакония падалью!..

И вдруг, наконец, очевидно мне стало,

мыслью этой как молнией я поражен:

здесь защитников вовек не бывало,

здесь каждый заранее осужден!

И я за провинности миру плачу?,

осужден на пожизненное молчанье,

но я кричу параграфу-палачу,

чтоб он отменил наказанье,

ибо не раскрепощенная словом

вечно терзается мысль-калека,

как на судейском столе дубовом

распятая фигурка человека.

Луна улицы Павьей

Золотая луна над улицей Павьей —

словно хала. Но всё это – прибаутки.

И был мальчонка-портной в Варшаве.

И было имя ему – Исаак Гуткинд.

Луна над Варшавой – прочих лун не краше.

Утро каждое – раным-рано —

открывал мастерскую Исааков папаша,

звон трамвайный будил Муранов.

Мастерская выходит во дворик.

Обстановка, конечно, бедная:

грязь, вонища, торгуются, спорят.

Ицек рос, никому не ведомый.

Хвост селедочный да ломтик хлеба —

разносолов иных не прибавишь.

И глядел на трапезу с неба,

проплывая над улицей Павьей,

лунный диск... Так сурово устроен свет,

так не щедро отмерены детства пределы:

уж как про?било малому десять лет —

началось портновское дело.

Шил ребенок, да размышлял втихомолку:

«Ведь луна – золотая пуговица, —

мне б найти такую иголку...