Два голоса, или поминовение

Рембо

«О нет, не петь для тех, что праздно суетятся,

и не идти туда, где корчатся уроды, —

я песнею моей взлечу легко, как ястреб,

взлечу задумчивый, угрюмый и свободный,

вам не поймать ее погаными руками —

она взмывает ввысь, легко парит, но вдруг

с лазурной высоты срывается, как камень,

и кружится земля, и замирает дух...» —

так шепчешь ты, поэт, шагая в час рассвета

бульварами. Повис туман на гребнях крыш.

И чудится тебе, что Сена – это Лета

и скорбною ладьей плывет по ней Париж.

Послушай, подожди! Людской крови багрянец

растоптан сапогом ликующей толпы,

над трупами бойцов – тысячезадый танец

блюющих, блеющих, рыгающее-тупых,

ты только приглядись – о, сутенеров роты! —

вскипает в сердце злость, пронзает сердце боль —

ты слышишь голоса сквозь пьяную икоту:

«Поэт, поди сюда и петь для нас изволь!»

Бесовский карнавал душа едва ли стерпит,

ты в корчах разглядел удушья торжество, —

но этот же Париж гляделся в очи смерти,

когда гуляла смерть по улицам его.

В тени каштанов вырастают привиденья,

в весеннем воздухе еще дымится кровь,

а в сердце – тайный страх и пьяное круженье, —

что жеребячий смех иль жалобы стихов?..

Быть может, ястребок, ты отдал сердце миру,

в болото слез людских швырнув его с небес, —

и что ж? Вокруг тебя роятся лишь вампиры,

а те, кто нынче жив, – гниют на Пер-Лашез?..

...И не останешься ты в этой лодке мерзкой,

так тошно в скопище галдящих упырей!.

Прощанья – ни к чему. Уйди от них скорей,

такой задумчивый и равнодушно-дерзкий.

Уйди от них скорей. Ты – сын иных созвездий,

а мы – сыны Земли. Куда податься нам?

В изодранной суме возьми лишь гнев да песни,

а молодость свою – раздай морским ветрам.

Изгнанье – навсегда. А мразь на этом свете

одним безмолвием презренья удостой...

Но, мальчик мой, скажи, как маленькой планете

вместить всего тебя, с раздумьем и тоской?

Параграф

Тишина была тяжкая, нудная,

мухи ползали по окнам.

Защитник, исчерпав красноречие скудное,

сел, протирая очков своих стекла.

Слышно было: кто-то зевал,

бумага кругом шелестела...

На столе предмет деревянный стоял —

крест и на нем распятое тело.

Деревянный свидетель в процессе,

подобно всем остальным, молчал,

лишь осенние мухи, крылышки свесив,

предсмертным жужжаньем наполнили зал.

Встал судья...