Два голоса, или поминовение

Скрючившись по-паучьи, пальцы дрожат без толку.

В склянке цветы увяли, пахнущие карболкой.

Мысли – сонные мухи – на подоконник вползают,

крылышками о стёкла бьются и опадают.

Кто-то стоит за дверью. Кто-то уже в палате.

Смерть, монашка и доктор – все у моей кровати.

Тени

Пешеходы ночные: и мрак, и молчанье,

и дрожащие тени в фонарном качанье...

Тени тянутся – как им покинуть хозяев? —

пролезая в штакетник, на дом наползая.

То ничтожны – их топчут ногами по лицам,

то верзилы, которых любой устрашится.

От испуга их шляпы дрожат и береты —

так пугаются тени огня сигареты.

У реки – завершенье ночного похода:

тени вниз головою срываются в воду.

Исчезают! Уплыли... Повсюду забвенье...

Пешеходы бледнеют – как тени, как тени.

Я и месяц-оборотень

Месяц рехнулся! Выгнулся «тройкой»,

Тучку взнуздал и в небе чудит.

Улица, вздрогнув, движется бойко,

Город – стоглазо в небо глядит.

Влево иду и прямо куда-то,

Ветреник поздний и весельчак.

Месяц, пасущий звездное стадо

Желтой подковой – по мосту – звяк!

Пляшет на крыше мим этот лунный,

Талером в ноги спрыгнул, звеня.

– Ах ты, забавник, шумный и юный!

– Я, ты и ветер – все мы родня!

Концерт

Дирижер, разъяренный, вспотевший,

махал еще палочкой грозно и гордо,

но уже с рыканием бешеным

по улицам летели аккорды.

Выскочил из зала взволнованный маэстро,

сбежал по лестнице с застывающим взором

и крикнул городу: «Требую оркестра!

Я здесь сегодня буду дирижером».

И вдруг – флейты улиц, черные, грубые,

грянули в небо гимном мощным,

заиграли кларнеты – фабричные трубы,

им вторили фаготы водосточные,

медные трубы крыш и башен

вскочили в губы туч беззубых,

и в цилиндры домов, крытых жестью и сажей,

звезды кулаками били, как в бубен.

А когда свет зажегся в финале,

все увидели: быстры и легки,

по струнам рельсов – скрипок из стали —

трамваев пошли смычки.

Дирижер концерт затянувшийся свой

хотел прервать, измученный и усталый,

и вдруг протяжной нотой по мостовой

забренчали солнца золотые цимбалы!

Тогда, напрягши последние усилия,

он выхватил карандаш и, волненьем объятый,

на пяти телеграфных линиях

написал новую кантату.